Шрифт:
Интервал:
Закладка:
А теперь я сижу, прислушиваясь к знакомым звукам просыпающейся деревни. Из кухни доносится ровный гул бабушкиных хлопот и плывёт такой родной, такой мирный запах — словно я только вчера приехала в Красную Гриву, и это мой самый первый день здесь. Но я стала другой. И, глядя на свои исхудавшие руки, понимаю — не только внутри.
— Я на завтрак пригласила Вероничку с Артёмом, — объявляет бабушка, как только я сажусь за стол. И тут же ставит на клетчатую скатерть четвёртую тарелку. — Они каждый день приходили тебя проведать, всё спрашивали, как ты.
Даже не успеваю ничего ответить — я всё ещё в пижаме, и по моему виду не скажешь, что я готова к приёму гостей, — как слышу настойчивый стук в дверь. В проёме первой появляется Ника, а за ней, чуть смущённый, — Артём. Они неуверенно закрывают дверь и замирают на пороге.
— Проходите, проходите скорее, у меня всё готово! — бабушка ставит на стол дымящийся чайник и огромное блюдо с румяными пирожками.
Они молча рассаживаются, и я чувствую на себе их пристальные взгляды. Они рассматривают меня так, словно пытаются прочитать на моём лице все события прошедшей ночи. Я начинаю краснеть, думая, что выгляжу ужасно неопрятно. Хотя, как ещё я должна выглядеть после таких приключений?
Бабушка, присев за стол последней, добавляет к пирогам ещё две тарелки: на одной — яблоки и ягоды, на другой — пышные булочки с маком внутри.
— Мы так рады, что ты наконец дома и… выглядишь… лучше, — наконец нарушает молчание Ника, с лёгкой, вымученной улыбкой. — Ты расскажешь, что случилось? Как ты оказалась в лесу? Зачем туда пошла? — она, как всегда, вываливает все вопросы разом, не в силах сдержать любопытство.
— Терпение, Вероничка, дайте Шурочке хоть чаю попить! Да и себе наливайте! — бабушка ловко подхватывает чайник и разливает ароматный напиток по кружкам. — Угощайтесь пирогами, сытый человек — довольный и разговорчивый.
Все послушно принимаются за еду. Пироги оказываются с разной начинкой — мне достаётся с капустой, Нике — с яйцом и зелёным луком. Артём берёт маковую булочку. Мы едим, украдкой поглядывая друг на друга, наслаждаясь вкусом и теплом. Я первая заканчиваю свой пирог и, отпивая чай, выдаю главную новость, которая греет мне душу, эмоционально спасая из той бездны, в которой я побывала ночью:
— Я видела Красную Гриву. И даже… гладила её.
Все трое замирают с полными ртами, уставившись на меня. И даже бабушка — я впервые вижу её глаза, широко раскрытые от неподдельного изумления. Меня так разбирает смех от её реакции, что я чувствую, как по щекам разливается горячий румянец, и приходится изо всех сил стараться, чтобы не рассмеяться вслух.
— Я же мечтала в детстве её увидеть, вот и увидела, — говорю с мечтательной улыбкой.
— Но тебя же не из-за Гривы ночью в лес потянуло? — тихо спрашивает Ника, и улыбка с моего лица медленно сходит, забирая за собой тепло щёк и напоминая о пустоте в душе.
— Нет, не из-за Гривы… Я не помню, как вышла из дома. Должно быть, ходила во сне.
— Я ночью встала её проведать, а дверь распахнута настежь, — объясняет бабушка, обращаясь ко всем за столом. — Сердце сразу ёкнуло, чуть инфаркт не схватила. Ванюша мне потом сказал, что видел, как ты куклу забрала и в сторону леса побрела.
Она говорит это прямо мне, а Артём и Ника лишь переглядываются, явно не понимая, о каком Ванюше речь, но переспрашивать не решаются. Я продолжаю, уставившись в свою тарелку:
— Когда я Дару забрала… она со мной не разговаривала. Всю дорогу. Я ведь думала, это всё сон или видение, даже… не чувствовала себя собой, а будто наблюдала со стороны. А очнулась… одна, в самой чаще, босая и в пижаме. И тогда появилась Грива. Она вывела меня к тропинке и показала дорогу домой.
— Но куда делась Дара? — не выдерживает Артём, и его вопрос повисает в воздухе.
Я вспоминаю обрывки ночных видений — тёмные развалины в лесу, пепел.
— Кажется… я отнесла её туда, где был её дом. Я не знаю, что это за место, но оно чувствовалось… ведьминским. Как тот камень у реки.
После этих слов бабушка медленно откидывается на спинку стула, и по её лицу я вижу — она получила ответ на какой-то свой, невысказанный вопрос. Она, как всегда, понимает гораздо больше, чем я.
— А Дару… ты сейчас чувствуешь? — Ника не может скрыть тревоги. Видимо, это беспокоит её больше всего.
Я лишь молча отрицательно мотаю головой. Пустота внутри, которую раньше заполняло чьё-то незримое присутствие, теперь глухо отзывается тишиной.
Но меня мучает ещё один вопрос. Зеркало. Оно всегда казалось мне особенным, но всё, что я о нём знала — что висит здесь с бабушкиной молодости и что это чей-то старинный подарок. Но что произошло в тот миг, когда я вошла и увидела в нём своё искажённое отражение?
— Бабуль, а зеркало… Что это было, когда я вошла?
Бабушка медленно ставит чашку на блюдце и поднимает на меня свой пронзительный взгляд:
— Оно показывает то, что прячется в человеке… и вытягивает это наружу, — говорит она загадочно, и я невольно хмурю брови, пытаясь понять. — Если в душе засела тьма или прицепилась нечисть — зеркало это проявит и заберёт.
— А ведро?..
— Всегда стоит там на такой случай, — она делает ещё один глоток остывающего чая, будто обсуждает погоду.
— А что случилось? О чём вы? — Ника не выносит, когда остаётся не в курсе.
— Когда я зашла, в том зеркале в прихожей увидела себя… как Дару. Чёрные глаза, тёмные руки…
— О боже! — ахает Ника, а у Артёма округляются глаза.
— А потом меня вырвало прямо в ведро, и я отключилась.
Артём, смотря на свою маковую булочку, медленно отодвигает её в сторону. Бабушка тем временем поясняет:
— Это зеркало — защита моего дома. Некоторые, кто заходил и видел в нём своё отражение, боялись переступать порог снова. Видели в нём не себя, а свою неприкрытую сущность… Кого-то, конечно, выворачивало наизнанку. Мало кто может похвастаться таким оберегом, — она выпрямляет спину, и в её глазах читается тихая гордость, затем снова отпивает чай.
Артём, взяв пример с бабушки, тоже отпивает чаю, затем набирает в лёгкие воздуха и спрашивает:
— А ты вообще как себя чувствуешь? Ходить можешь?
Меня удивляет его внезапная забота о моём здоровье. Чувствую какой-то
