Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Ну-ну, внучка, радоваться нужно! При жизни я даже твою маму не увидел, уже без меня она родилась. А сейчас могу и тебя увидеть, и маму твою, и с Верой поговорить.
Бабушка всегда говорила о дедушке с теплотой. «Ванечка бы починил» или «Ваня бы сказал…». Теперь понятно, почему она не нашла никого после его смерти — его дух был прямо за забором. И ясно, почему новые жильцы каждый раз уезжали отсюда, так и не успев распаковать вещи. Теперь дом моего дедушки стоит здесь, из последних сил сохраняя его память на заросшем, заброшенном участке.
Я беру себя в руки, пока дедушка терпеливо ждёт. Да и сложно назвать его дедушкой — его не стало, когда ему было чуть больше тридцати, и время для него остановилось. Он умер внезапно, в поле, от сердечного приступа на жаре. Бабушка говорила: «Дело это обычное, Стрибог людей к себе служить забирает». Тогда её слова были для меня непонятны. Вот только, видимо, к Стрибогу дедушка так и не ушёл, а остался существовать здесь духом, наблюдать за своей любимой, за родными дочкой и внучкой.
Поворачиваюсь на настойчивый скрип двери бабушкиного дома и застаю взгляды друзей. Густая листва яблони немного скрывает меня от их любопытных глаз, и я, перегнувшись через шершавые доски забора, шепчу дедушке:
— Ещё поговорим? Позже? — Тёплое чувство под рёбрами растекается, понемногу заполняя пустое пространство, которое оставила после себя Дара.
— Договорились, — так же тихо отзывается дедушка, и его губы растягиваются в улыбке, а пальцы снова складываются вокруг призрачной сигареты — без дыма, без запаха, лишь отголосок привычки.
С колющей болью в ногах я направляюсь к дому, где Ника и Артём застыли у крыльца в почтительном ожидании. Они не двигаются с места, понимая, что это мгновение не для них, даже если им неведомо, с кем я говорила.
— Ну что, остаёшься? — у Ники в голосе звенит надежда, а Артём смотрит пристально, и в его молчаливом взгляде — тот же вопрос.
— Остаюсь.
Ника внезапно бросается ко мне и сжимает так сильно, что хрустят позвонки.
— Слава богам!
* * *
Несколько дней потребовалось, чтобы раны на ступнях затянулись. Бабушка обрабатывала их густыми, пахнущими летом отварами и прикладывала компрессы из размятых листьев, а сама убегала на помощь тёте Лене и другим жителям деревни до самого вечера. Ника с Артёмом приходили ко мне каждое утро, и мы устраивались в моей комнате, погружаясь в пожелтевшие страницы дневника прабабушки. Запасались чаем, тёплыми булочками, рассаживались прямо на ковре посреди комнаты, и я перечитывала вслух уже изученные строки — о Матери-Земле, о Свароге, о духах, что живут в ветре и в почве под ногами.
Мы делились самыми безумными догадками, странными случившимися вещами, мистическими находками. Наши разговоры тянулись с утра до вечера, прерываясь лишь на обед, и расходились мы только затемно, чтобы я снова могла в тишине углубиться в новые записи, а на следующий день мы могли их обсудить.
Меня беспокоила одна вещь. В дневнике чётко говорилось: ведьма может создать Прислужника, но привязать его к другому человеку — невозможно. Тогда откуда это чувство связи с Дарой, это ощущение пустоты внутри, будто вырвали часть меня? Я рассказала друзьям о браслете, надетом на шею кукле. Ника лишь недоумённо качала головой — она просто общалась с воображаемой подругой, переодевала куклу, надевала ей различные украшения, а потом слегла с температурой, никакой мистической связи не чувствуя.
Мы ломали голову над тем, кто мог осквернить Дару. Зацепка была лишь одна, и бабушка когда-то её озвучила: всё началось с младшего брата прадеда Екатерины Петровны, того, что из зависти обратился к тёмным силам. Теперь это подтверждалось и личным мотивом Дары — она жаждала сжечь дом потомков обидчика. Именно для этого божественного суда она и привела Артёма к их порогу, а через него — и меня.
Однако Артём не подтверждал и не опровергал моих догадок. На вопрос, зачем Дара привела его к Матвею, он лишь ответил, что хотел поговорить — договориться и объяснить, что моя бабушка ни при чём. Хотел уладить конфликт. Он согласился на эту миссию, хоть и знал, что затея бессмысленна.
Но я всё поняла. Дара убедила его пойти туда с одной-единственной целью — чтобы за ним пришла я.
Сегодня мы договорились: вечером я спрошу у бабушки обо всём, что накопилось. Мы даже составили список вопросов. Я заранее представила, как мы усядемся с ней за стол, и я буду брать интервью, как настоящий журналист, а она — отвечать с невозмутимостью кинозвезды, дающей сотню таких интервью на дню.
Было и кое-что ещё. Если Ника оставалась собой — шумной, яркой, непоседливой, — то Артём изменился. Его обычная угрюмость сменилась живым, неподдельным интересом. Сначала я думала, дело в симпатии ко мне, но чувствовала — причина глубже. Он расспрашивал, когда я снова смогу отправиться в дальнюю вылазку — в лес или к камню. Интересовался о месте, где оставила Дару. Кивал, вникая в мои описания, и смотрел прямо в глаза чаще обычного. Он даже начал приносить к чаю сладости, что вызвало возмущённые возгласы Ники: «А мне ты ничего не носил, хотя мог бы отблагодарить хотя бы за интернет и приставку!» — говорила она, прибирая самые лакомые конфеты и наливая нам чай.
Но Артём делился не только сладостями. Как-то раз, глядя в окно, он рассказал то, о чём не знала даже Ника. О том, что именно он нашёл своего отца в ту зиму. В сугробе. Пьяного и уже недышащего. Он смахнул предательскую влагу с ресниц, стараясь, чтобы никто не заметил, и тихо проговорил: «С тех пор ненавижу зиму». Эта исповедь показалась мне такой важной, сближающей нас троих, что мне захотелось ответить тем же. Но Ника опередила: «У меня тоже есть секрет. В школе надо мной издевались. И до вас, кроме старинной мистической куклы, друзей у меня не было».
Из её круглых карих глаз потекли слёзы. Не от обиды, а от радости, что теперь у неё есть мы. Артём потрепал её по плечу и сказал, что лучше не иметь друзей вовсе, чем пытаться подружиться с теми, кто тебя травит. И что учёба из
