— Спасибо.

Предатель бесстыдно с ней флиртует, и я сжимаю зубы, чтобы не наброситься на него. Они говорят о хижине, и сначала она насторожена, но Адам умеет располагать к себе людей и заставлять их открываться.

Я впервые завидую Адаму, потому что его ничто не сдерживает, и Элиза делится с ним своей страстью к дизайну и реставрации больше, чем со мной. Когда он заставляет ее так громко смеяться, что ее голова запрокидывается, я напоминаю себе, что мой лучший друг был рядом со мной в самые темные моменты моей жизни.

Когда я был разбит, а мой отец хотел, чтобы я продолжал его план, как будто ничего не случилось, Адам был единственным, кто понимал, через что я прохожу. Единственным, с кем я мог говорить об этом. Отец не позволял раскисать. Это недостойно Роулингса. Так будет лучше, и со временем ты это поймешь.

— Ты заслуживаешь компенсации за то, что терпишь его утреннюю ворчливость, — Адам возвращает меня к разговору. — Утренние занятия с ним были пыткой.

Наглая лиса усмехается.

— Я научилась сначала кормить его и давать играть с его игрушками.

Я фыркаю.

— Кто бы говорил. У тебя грация медведя после спячки, когда ты выходишь из спальни.

На ней свободные короткие шорты, и ее кожа выглядит такой мягкой, что это отвлекает. Ее мышцы напрягаются, когда она скрещивает ноги, и в моей голове возникает образ того, как они обвиваются вокруг меня, и мне приходится незаметно поправить себя.

— Я бы не возражал просыпаться с ней. Я бы нашел способ приручить эту дикарку, — Адам забывает, что говорит не с одной из своих случайных подруг, с которыми он знакомится в барах.

Меня застилает красная пелена.

— Следи за языком. Не смей так с ней разговаривать, — я быстро пресекаю его глупости.

Он был плейбоем в колледже, всегда рассказывал о своих интрижках, таскал меня на вечеринки, когда Лора работала. Единственная причина, по которой я не вышвыриваю его, это то, что когда я его просил, он был тем, кто просто сидел в моей комнате, жевал закуски и занимался.

Адам ухмыляется и извиняется, медленно кивая, словно только что подтвердил то, что уже подозревал.

— Старые привычки въедаются.

Мне плевать, что он мой лучший друг; она заслуживает уважения, и она должна это знать.

Карие глаза Элизы широко раскрыты, и этот красивый румянец, которым я наслаждаюсь больше, чем следовало бы, касается ее скул.

— Он пошутил, — Элиза кладет руку на мою, и все вокруг исчезает на секунду.

Я отвожу Адама на обед в залив, чтобы мы могли поговорить о новых государственных контрактах, изменениях в регулировании, о том, чем занимается наш главный конкурент, и о внутренних слухах. Укол вины заставляет меня пожалеть, что я оставил Элизу, и я задаюсь вопросом, ела ли она на этот раз. Но находить ее привлекательной и доверять ей — это разные вещи. Я не могу позволить ей подслушивать конфиденциальную информацию о моей компании.

— Мне стоит навещать тебя чаще, — говорит Адам по дороге в аэропорт. Я знаю, что он провоцирует меня, и я не хочу играть в его игры.

— Ты выглядишь так, будто тебя вытащили из Гудзона. Тебе нужен свежий мэнский воздух, чтобы вернуть цвет лица после загула?

— Говоря о румяных щеках…

— Давай без этого.

— Она прекрасная женщина. Я, возможно, позвоню ей. Может, она захочет навестить Нью-Йорк.

— Если ты только дыхнешь в ее сторону, я закопаю тебя заживо под новой штаб-квартирой в Мидтауне. Мы только начали строительство. У меня еще есть время.

Адам ничего не говорит, и мне не нужно смотреть, чтобы знать, что он добился своего. Самодовольный ублюдок.

— Ты идиот.

— Мне не нужны нотации.

— Нет, тебе нужен кто-то, кто вобьет немного здравого смысла в твою упрямую голову.

— Это угроза?

— Ты знаешь, что я не пачкаю руки, — он смеется. — Я позвоню Логану.

— Она… — я лихорадочно ищу аргумент, который имел бы смысл. — Слишком хорошая.

— О, ужас, — бесстрастно говорит Адам.

— Я вернусь домой в июне. Она не из тех, кто ищет случайных связей.

— Она тебе это сказала?

Я отказываюсь продолжать этот разговор и обсуждать с Адамом сексуальные привычки Элизы.

Он издает долгий страдальческий вздох.

— Я понимаю, что все это, — он машет рукой, подыскивая слово для темы, которую мы избегали. — этот страх тебя изменил. Но ты не умрешь, если займешься сексом. Немного наслаждайся жизнью. Ты чуть не исчерпал свои шансы.

Я обдумываю его слова по дороге обратно. Мысли об Элизе преследуют меня уже несколько недель, и они становятся все более навязчивыми, даже когда я стараюсь держаться на расстоянии. В последнее время стало еще хуже.

Каждый раз, когда я мельком вижу ее голые ноги, мне не терпится провести кончиками пальцев по задней стороне ее колен и узнать, такая ли у нее мягкая кожа, как кажется. Наполнить уши звуками, которые она бы издавала, если бы я дразнил ее, пока она не была бы охвачена разочарованием.

Может быть, я бы перестал зацикливаться, если бы поддался этому влечению. Хотя бы раз.

В последний момент я замечаю распродажу перед обветшалым викторианским домом и нажимаю на тормоза. Она рассказывала Адаму о том, как ходит на аукционы в надежде найти винтажный светильник.

— Отличный выбор, — говорит девочка-подросток в очках. — Это оригинальный светильник из выдувного стекла. Узор в виде папоротника вырезан вручную.

— Сколько?

— Мой дедушка говорит пятьдесят баксов, но вы выглядите так, будто можете заплатить больше, — уверенно говорит девчонка, несмотря на свои разноцветные брекеты.

— Не стоит говорить это вслух, когда хочешь выманить деньги у клиента, — говорю я ей, протягивая несколько крупных купюр. Ее глаза чуть не вылезают из орбит, и я не могу сдержать улыбку.

Хорошее настроение уступает место сомнениям, когда я паркуюсь у хижины.

— Я думала, ты убедил Адама контрабандой вывезти тебя обратно в Нью-Йорк, — рассеянно говорит Элиза, печатая за ноутбуком на кухонном островке.

— Он слишком дорожит своими яйцами. Не хочет переходить дорогу моей матери.

— Ты выставляешь ее страшной, — она вздрагивает. — Скажи, если она приедет, чтобы я могла найти убежище.

Я неловко смеюсь, потому что моя мать — последнее, о чем я думаю сейчас.

— Я нашел это, — я показываю ей светильник. — Он практически сам выкатился на дорогу…

— Не может быть, — визжит Элиза, спрыгивая с табурета. — Он великолепен. Стекло целое, — воркует она. — Где ты… — ее рот приоткрыт, глаза блестят.

У меня есть только секунда, чтобы приготовиться, прежде чем она бросается вперед и заключает меня