— Сколько ему лет? Когда ты в последний раз проверяла его? — она несколько раз открывает рот, чтобы ответить, но я не закончил. — У него есть подушки безопасности? Кондиционер?

— Ему пятнадцать лет, он в идеальном состоянии, последний раз проверяли шесть месяцев назад, — загибает она пальцы. — И я не планирую врезаться в дерево, — заканчивает она тоном бывалого продавца. — Если ты не чувствуешь себя в безопасности, можешь остаться здесь и стать единым целым с природой.

У нее хватает наглости усмехнуться, думая, что она выиграла этот раунд и я позволю ей уйти одной. Неужели мне так сильно хочется проводить с ней время? Я могу научиться вырезать по дереву.

Кого я обманываю?

— Надеюсь, у тебя хорошая страховка, — говорю я ей через плечо, открывая дверь, чтобы она могла залезть. — Моя семья не будет доброй, если со мной что-то случится.

Я замечаю окончание преувеличенного закатывания глаз и готовлюсь к грубой поездке.

Сидя на пассажирском сиденье, пока она ведет машину по городу, я получаю прекрасную возможность разглядеть ее напряженную позу, изящный профиль в обрамлении развевающихся на ветру волос. Я смирился с тем фактом, что нахожу ее привлекательной, но в этих коротких мгновениях она — чистое тепло, разливающееся по моим венам.

Это несвойственный мне сентиментальный вздор, который я скрываю под видом любования открывающимися магазинами или видом на прибрежную дорогу, пока мы не добираемся до старого краснокирпичного здания с покатой крышей, окруженного кустарниками и деревьями. Это очаровательное сооружение с большими окнами в белых рамах, выходящими на гавань.

— Это принудительные общественные работы?

— Почему ты всегда предполагаешь, что у меня проблемы с законом? — она изо всех сил пытается скрыть свое веселье.

— Потому что ты выглядишь как нарушительница спокойствия, — во многих смыслах.

— Вовсе нет, — она задирает нос. — Я законопослушная гражданка.

— Наверное, потому что тебе все сходит с рук, ведь ты обезоруживаешь людей, — это должна быть шутка, прикрывающая тот факт, что я совершенно очарован. Когда ее щеки розовеют, а она смотрит куда угодно, только не на меня, меня наполняет глупая радость. Я добавлю «заставлять ее краснеть» рядом с «раздражать ее» в список вещей, которые делают мой день.

— Я опущу часть про нарушение закона из твоего завуалированного комплимента, — смеется она.

Женщина средних лет в платье цвета лайма, от которого режет глаза, ждет нас в дверях, сложив руки и улыбаясь Элизе.

— Родители так рады, что ты пришла на этой неделе.

Элиза ерзает, чувствуя себя неловко от восторга женщины.

— Честно говоря, я надеялась просто почитать и сразу уйти, Пенелопа.

— Не глупи. Ситуация, — она делает воздушные кавычки. — Под запретом. Я введу пожизненный запрет для любого, кто посмеет открыть рот на эту тему.

Пенелопа проводит меня по зданию, прежде чем мы добираемся до детской комнаты с яркими книжками. Очевидно, что она видывала лучшие дни.

— У библиотеки не хватает ресурсов, чтобы делать больше, чем просто держать двери открытыми, — говорит женщина, пока я рассматриваю радужный ковер и высокие арочные окна от пола до потолка, выходящие на маленький внутренний дворик и сад. — Но семьи рады быть здесь, они приносят угощения и болтают на улице. Это место для встреч.

Люди наслаждаются хорошей погодой, смеются и время от времени поглядывают на детей. Я не помню, когда в последний раз ходил на мероприятие ради удовольствия.

Какой-то парень, с головы до ног одетый в камуфляж, слишком долго задерживается возле Элизы, даже несмотря на то, что она не поддерживает односторонний разговор. Я уже собираюсь подойти к ней, но маленькая девочка с косичками опережает меня и отталкивает его в сторону террасы, сверля его взглядом, пока он неловко не усмехается и не поднимает руки в знак капитуляции.

Элиза, выглядящая облегченной, плюхается на маленький желтый табурет и оживленно хлопает в ладоши.

— Дети, собирайтесь. Давайте узнаем, что на этот раз задумал маленький фиолетовый дракон, — она улыбается группе гипервозбужденных детей, которые следуют за ее зовом.

— Твой ребенок там? — спрашивает женщина с прозрачной кожей, которой, наверное, под сотню.

— Нет. Я телохранитель Элизы.

Она заливается смехом.

— Вы, молодые, и ваш этот юмор, — женщина выглядит так, будто собирается ущипнуть меня за щеку, поэтому я обхожу угрозу стороной и нахожу убежище за книжным стеллажом, откуда открывается прекрасный вид на Элизу.

Дети внимают ей с восторгом. Ее глаза загораются, когда она жестами иллюстрирует сцены. Мне было пять, когда матери в последний раз разрешали читать мне на ночь. Отец говорил, что сказки — для малышей.

Мои мысли уносятся к успокаивающему ритму ее голоса, к топоту маленьких ножек, когда я вхожу в дверь. Маленькие ручки обхватывают мою шею, и запах лаванды и стружки говорит мне, что я дома.

Видение исчезает, и реальность возвращается в фокус под пронзительный визг детей, выбегающих к родителям на патио. Ощущение потери настолько остро, что я задаюсь вопросом, не сошел ли я с ума. Как можно скучать по тому, чего даже не было?

— Готова встретиться с расстрельной командой?

Из нее вырывается тихий смех, и она кусает губу.

— Они будут добры, но я еще не готова. Поехали домой.

Дом. Это слово странно успокаивает. Но она найдет чем заняться как можно дальше от меня.

— Как насчет подышать свежим воздухом? Я хочу воспользоваться своими туристическими привилегиями, пока ты снова не решила исчезнуть с лица земли.

Она скрещивает руки и вздергивает подбородок.

— Я занята. Мне нужно наладить свою жизнь, как ты любезно указал.

Ой-ой. Эта Элиза, которая не боится меня осадить, как глоток эспрессо, для моей нервной системы. Женщины вокруг меня позволяют мне все, если это приближает их к цели. Они бы бездумно согласились с любой нелепостью, которая слетит с моих губ, только ради шанса стать миссис Роулингс.

— У тебя есть собеседования по субботам?

— Нет, но… — она задумывается на мгновение. — Я могла бы поработать над домом.

— Ты собираешься чинить крышу сама?

Элиза щурится в замешательстве.

— Откуда ты…

Я не скажу ей, что бегаю мимо дома, проверяя прогресс в извращенном обратном отсчете того, сколько времени у меня еще с ней есть. Крыша готова наполовину, и она ничего не может сделать, пока не поставят гипсокартон внутри.

Раздраженное «я не могу в это поверить» звучит за мной, пока мы направляемся к машине, и я улыбаюсь про себя как дурак.

Ее озорная улыбка, когда мы уезжаем, нехороший знак, но на данный момент я готов прыгнуть с тарзанкой в действующий вулкан, лишь бы провести с ней больше времени. Все становится ясно, когда