Привалившись к двери, они вновь разразились судорожными рыданиями, которые постепенно сменились тихими всхлипываниями.

Утекали последние секунды. Они не знали, сколько им осталось, но совсем скоро Алейда падет. Совсем скоро Эмберлин потеряет еще одну частичку души.

* * *

Эмберлин убаюкивала Алейду до тех пор, пока та не погрузилась в беспокойный сон. Она прижимала ее к себе, даже когда подруга уткнулась в подушку, а ее слезы высыхали на простынях. Сердце Эмберлин разбивалось снова и снова.

Немного успокоившись, девушки забрались на кровать и натянули простыни на головы, словно могли отгородиться от всего мира, – так они делали раньше, когда только стали новенькими Марионетками. Они говорили о времени, проведенном вместе, обо всем и ни о чем одновременно. Они улыбались сквозь слезы, вспоминая о причинах для смеха, которые находили даже в темноте своего существования. Они говорили об Эсме, Хэзер и о том, что их ждет после смерти.

Алейда объяснила, что не хотела беспокоить Эмберлин или кого-то из других сестер. Днем она чувствовала себя достаточно хорошо и могла скрывать, что проклятие медленно убивает ее. Но ночью оно терзало ее, проникая до мозга костей. Вонзалось зубами в сердце, легкие, желудок. Грызло и поедало ее до тех пор, пока она больше не смогла скрывать свое состояние. Ее время заканчивалось, и кто-то должен был узнать об этом.

Эмберлин прижимала подругу к себе так крепко, как только осмеливалась, чтобы не усугублять боль от разлагавшегося внутри нее проклятия. Горячие слезы вновь потекли по ее щекам, намочив волосы Алейды.

Эмберлин любила свою лучшую подругу, свою сестру, и мысль о том, что она может вот-вот потерять ее, ощущалась так, словно весь мир раскололся на части. И она не знала, получится ли собрать осколки. Всепроникающее чувство опустошенности танцевало внутри бушующего горя.

Перед мысленным взором промелькнули образы угасающей Алейды. Распухший язык, покрытые чернильными пятнами губы. Запах, этот гнилостный, кислый запах, когда проклятие наконец-то овладевало Марионетками в самый последний раз. Эмберлин быстро прогнала эту ужасную картинку из головы и стиснула зубы. Еще больше слез покатилось по щекам.

Пока они лежали, крепко прижимаясь друг к другу, Эмберлин молча изучала лицо Алейды и ее сияющую кожу. Если у нее проявились такие же симптомы, как у Хэзер, как у Эсме, то, по оценкам Эмберлин, жить Алейде осталось не больше двух недель, в лучшем случае три. Она вполне могла бы дожить до закрытия шоу в Парлиции, могла бы даже вернуться в Нью-Кору, если бы они уехали вскоре после выступления, но на этом все. Время Алейды истечет.

Убедившись, что сестра заснула, Эмберлин медленно выпустила ее отяжелевшее тело из объятий и отодвинулась, а потом натянула простыню Алейде до подбородка.

Она не могла занять место Алейды – не могла просто уговорить гнилостное проклятие перейти на нее, чтобы спасти свою лучшую подругу от смерти, которая неуклонно приближалась к ней. Но могла сделать кое-что другое.

Малкольм должен был умереть, чтобы она и ее сестры, наконец, стали свободны. Чтобы нити, связывающие их всех вместе, оборвались.

Эмберлин собиралась держать Алейду и остальных сестер подальше, пока не разберется, чего хочет Этьен, потому что не до конца понимала его намерения. Она собиралась сделать все возможное, чтобы они не были замешаны в ее преступлениях.

Но теперь, когда смерть Алейды нависала над головой, словно лезвие гильотины, настало время рискнуть – и будьте прокляты, тени смотрящие. Эмберлин больше не желала терять ни минуты, пытаясь поговорить с Этьеном. Ее больше не волновало, что он знает и откуда.

Она стояла у кровати, глядя на дрожащую Алейду, хотя в комнате было очень тепло. Эмберлин наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Мне так жаль. Мне правда очень жаль, – прошептала Эмберлин сестре на ухо. – Но есть еще один шанс. Еще один способ спасти тебя. – Она глубоко вздохнула. – Я люблю тебя.

С этими словами Эмберлин взяла тяжелый подсвечник со своего туалетного столика и вышла из комнаты.

Глава XVII. Девушка во тьме

Эмберлин шагала по пустым коридорам, окутанным ночной тьмой и тишиной, которую нарушало лишь шуршание юбок ее парадного платья по холодному полу. В голове у нее крутились мысли о возмездии. Она могла думать только о том, как причинит Малкольму хотя бы малую толику боли, которую испытали его Марионетки. Она хотела воплотить горе, пронзившее ее тело, в его синяки, порезы и сломанные кости. К черту последствия – сегодня Малкольм за все заплатит. Сегодня его смерть освободит их.

Эмберлин остановилась у его двери и оглянулась, чтобы убедиться, что Этьен не решил возникнуть где-то неподалеку именно в этот момент. Ночь за ночью она мечтала о том, чтобы он снова пришел к ней, чтобы у нее появилась возможность исследовать и понять странную связь между ними, но сейчас ее это не интересовало. Ее сердце на мгновение наполнилось печалью, когда она подумала о том, что, возможно, после сегодняшнего вечера у нее не будет другого шанса поговорить с ним. Но она отогнала эту мысль так же быстро, как она возникла в голове.

Громкий храп Малкольма разносился по всему коридору, словно возвещая о том, что его хозяин совершенно беззащитен. По спине Эмберлин пробежала дрожь, а грудь сжалась от страха. Проклятие зашевелилось внутри, как будто почувствовало намерение Марионетки причинить вред своему Кукловоду.

Все внутри нее требовало броситься в его комнату, но Эмберлин не торопилась. Она хотела подкрасться как можно ближе, чтобы дать волю дикой ярости, которая клокотала в ней, и проломить ему череп тяжелым подсвечником прежде, чем он успеет охнуть. Дрожа всем телом, она медленно повернула ручку и открыла дверь.

Комната была погружена в полумрак. Лишь слабый луч света от ближайшего уличного фонаря проникал в окно и оранжевыми бликами падал на пол. Закрыв за собой дверь, Эмберлин со щелчком провернула ключ в замке и съежилась от раздавшегося громкого звука. Она перевела взгляд на Малкольма, но он лишь с тихим стоном перевернулся на спину.

Она направилась к нему, крепче сжимая пальцами подсвечник. Его рубашка была задрана, обнажая кожу живота – бледную, точно как у мертвеца. На шее мерно бился пульс. В уголке широко открытого рта блестела капелька слюны, а с каждым его храпом запах вина, стоявший в воздухе, только усиливался. Вот бы все те люди, которые восхищались его очаровательной улыбкой и