когда у нее выдавалась свободная минутка, она брала книгу Этьена со словарем и принималась читать, теребя в пальцах браслет с выгравированным именем «Флориса», будто это как-то могло ей помочь. Но перевод продвигался медленно. Вскоре слова и вовсе превратились в сплошные закорючки, а в глубине души возросло разочарование, поскольку она могла распознать только основные слова: кровь, смерть и повелитель. Чаще всего Эмберлин ловила себя на том, что просто смотрит на маленькую фигурку, которая, она могла поклясться, глядит на нее в ответ. Она быстро сдалась – слишком устала, чтобы улавливать смысл прочитанного.

Прежде чем заснуть, Эмберлин каждый вечер вглядывалась в полумрак комнаты, думая о нем.

Об Этьене.

Она надеялась почувствовать на себе его пристальный взгляд, но он все не возвращался.

Кем он был? Как Малкольм мог вызывать его тень и здесь, и в Нью-Коре? Как этот юноша при ярком свете превращался в крупицы пыли, но при этом выглядел таким реальным, когда скрывался во тьме? Что связывало его с Малкольмом и ее проклятием? Почему он больше не показывался на глаза?

Эмберлин пыталась выманить его. Она бродила по темноте, когда у нее хватало сил бодрствовать, но он был неуловим. Дни проходили мимо, а Эмберлин так и не приблизилась к пониманию того, кто такой Этьен и что все это может означать для нее лично. Если раньше он был настолько очарован ею, что следил за каждым шагом, то сейчас он словно растерял весь интерес к ней.

Разочарование и любопытство Эмберлин достигли предела.

Она приняла решение. Сегодня вечером, когда вернется с очередного нелепого мероприятия, на которое Малкольм пригласил ее некоторое время назад, она снова отправится в заброшенный реквизиторский подвал и, порывшись в его вещах, сделает заявление, которое он просто не сможет проигнорировать. Она заставит его рассказать всю правду, чтобы она могла наконец-то осуществить свой план. Спасти себя – спасти своих сестер.

Эмберлин нанесла последние штрихи в свой макияж – более сдержанный, чем для выступлений, но достаточно яркий, чтобы порадовать Малкольма и того мецената, с которым ее неизбежно познакомят сегодняшним вечером. Что бы они ни делали, где бы ни находились, Малкольм всегда ожидал, что его Марионетки будут выглядеть безупречно, поэтому Эмберлин приходилось тратить на прихорашивание время понапрасну. Она посмотрела на опустошенные глаза в отражении зеркала, которое кто-то заменил после того, как она выдумала историю, будто случайно ударила его подсвечником. Эмберлин провела рукой по красиво уложенным огненно-рыжим локонам, обрамлявшим лицо.

Внезапно раздался настойчивый стук в дверь.

Эмберлин выпрямилась и нахмурилась. Они с Малкольмом договорились встретиться в фойе театра.

– Войдите?

Дверь открылась, и она увидела в коридоре несколько силуэтов, освещенных огнем очага, который недавно разожгла служанка.

Ее сестры.

Эмберлин наблюдала, как Ида, Мириам, Розалин, Джиа, Анушка, Грейс и Алейда прошли в центр комнаты и закрыли за собой дверь. Их брови были одинаково нахмурены. Мгновенно повисло неловкое молчание. Эмберлин встретилась взглядом с Алейдой. Ее глаза потускнели и налились кровью, а она сама выглядела так, словно из нее выкачали всю жизненную энергию.

– Что все это значит? – спросила Эмберлин с ноткой раздражения, обращаясь исключительно к Алейде.

Но Джиа первой шагнула вперед и вздернула подбородок.

– Мы беспокоимся о тебе, – сказала она. В ее широко открытых глазах плескалась печаль.

– Беспокоитесь? – переспросила Эмберлин. – Я понятия не имею, с чего бы вам беспокоиться. – Она попыталась придать голосу больше недовольства, но в груди у нее все сжалось, и тот дрогнул на последних словах. Она сглотнула, пытаясь избавиться от внезапного комка в горле.

Розалин нетерпеливо вздохнула.

– Хватит пороть чушь. Мы понимаем, что тебе нужно личное пространство. Ты дольше всех живешь такой жизнью. Ты устала. Но твое поведение в последнее время – это уже слишком, даже для тебя самой. Как главная Марионетка, ты должна помогать новым танцовщицам адаптироваться, но ты и двух слов не сказала Грейс, с тех пор как мы показали ей наш театр в Нью-Коре. Мы все делали без тебя.

Эмберлин встретилась с раздраженным взглядом Розалин.

– Грейс не моя ответственность, – сказала она, игнорируя Грейс, которая прожигала ее глазами. – Помогать начинающим танцовщицам не входит в мои обязанности. Я не жалею, что меня не было рядом, чтобы помочь тебе подержать ее за руку.

– Мы просто хотим сказать, – вмешалась Алейда прежде, чем Розалин успела возразить, – что ты изменилась. Ты продолжаешь отталкивать нас. Не приходишь к нам в комнату по вечерам, почти не разговариваешь, а кожа у тебя бледная, как у привидения. Ты даже не пошла с нами исследовать Парлицию, что совершенно на тебя не похоже. Раньше ты использовала любой повод, чтобы выйти на улицу. – Алейда шагнула вперед.

Эмберлин сжала челюсти.

Марионетки молчали, ожидая ее ответа. Какого-нибудь объяснения.

Потом Мириам подала голос:

– Нам известно, что произошло на железнодорожной станции. И мы понимаем. Мы не упоминали об этом раньше, потому что не хотели расстраивать тебя еще больше.

– Пожалуйста, поговори с нами, – прошептала Джиа.

Грудь Эмберлин сжалась.

Она хотела рассказать им. Хотела рассказать им все, хотела, чтобы сестры заключили ее в объятия и пообещали, что с ней все будет хорошо. Она хотела утонуть в их пышных юбках и вдохнуть аромат розовой пудры.

Но не могла позволить им стать частью своего плана. Своей мести. Поэтому ей нужно было оттолкнуть их как можно дальше. Так, чтобы никто никогда не связал их с ее преступлением.

Ей нужно было оттолкнуть их, чтобы защитить.

Трещина в ее груди затянулась. Эмберлин нежно улыбнулась.

Она надела дорожный плащ и завязала шнурок на шее.

– Извините меня, – сказала она, проскальзывая мимо сестер. – Малкольм ждет.

Эмберлин открыла дверь и вышла в коридор, чувствуя, как обжигающие взгляды сверлят спину.

* * *

Эмберлин не спросила, куда они направляются, а Малкольм не стал делиться информацией. Она сидела в затененном, трясущемся автомобиле, сложив руки в перчатках на коленях и устремив взгляд в окно, но едва ли замечала улицы Парлиции, мимо которых они проезжали. Она почти вжималась в сиденье, стараясь казаться как можно меньше, в надежде, что Малкольм забудет о ее присутствии.

Машина резко остановилась. Эмберлин выпрямилась и вылезла из салона, изучая, где они находятся.

Они стояли на ярко освещенной улице. Газовые фонари отбрасывали блики света и тени на здания жемчужного оттенка. Парлицию покрывал густой снежный покров, а ледяная ночь пронзала ее плоть насквозь. Эмберлин плотнее закуталась в плащ.

Малкольм с сияющими глазами присоединился к ней на тротуаре и внезапно развел руками. Эмберлин вздрогнула, но он притворился, что