Паника охватила Эмберлин столь сильная, что она едва не хлопнула ладонью по страницам. Ее сердце бешено заколотилось из-за того, что она чуть не лишилась этой важной вещицы.

– Нет! То есть, мне очень жаль, но я бы очень хотела оставить ее себе. Видите ли, мне больше нечего читать.

Мадемуазель Фурнье выглядела озадаченной, переводя взгляд с Эмберлин на книгу.

– И вы хотите почитать ее? Содержание не для милых юных леди. У меня здесь есть много других, более увлекательных книг, и вы можете взять любую, когда захотите. – Она махнула рукой в сторону книжных шкафов, но Эмберлин решительно покачала головой.

– Нет, прошу. Мне нравится, как выглядит эта. – Она слышала, что ее голос звучит слабо и почти умоляюще. Жалко. Но она хотела именно эту книгу. Она была ей необходима. Эмберлин всей своей душой желала понять, кто такой Этьен, что он знает и кем на самом деле был, чтобы она могла решить, что делать дальше. Придумать, как сделать так, чтобы он не помешал ее планам, а также, возможно, узнать больше о проклятии, которое течет в ее жилах. И она не сможет исполнить ничего из этого, если у нее заберут книгу до того, как она переведет хоть одно слово.

– Эта книга ужасно старая и бесценная, Эмберлин. – Мадемуазель Фурнье прикусила губы, накрашенные ярко-красным. Эмберлин ничего не сказала и просто смотрела на нее, положив руку на книгу.

В конце концов, мадемуазель Фурнье снова расплылась в улыбке, и Эмберлин с трудом удержалась, чтобы от облегчения не откинуться на спинку кресла.

– О, хорошо. Вы можете оставить ее себе, но при условии, что отдадите мне прямо в руки перед вашим отъездом в Нью-Кору. И только потому, что вы, похоже, очень удачливая, Эмберлин. До вас никому не удалось найти эту древность.

В голове у Эмберлин промелькнул образ старых книг, сложенных стопкой около импровизированной постели Этьена. Она улыбнулась в ответ и кивнула.

– И вот еще. – Мадемуазель Фурнье встала и начала рыться на книжных полках. Она вытащила небольшой томик, обернутый в изумрудно-зеленую бумагу, и осторожно вложила в руки Эмберлин. – Это словарь для перевода. Он поможет разобраться в написанном.

– Спасибо, мадемуазель!

Мадемуазель Фурнье улыбнулась в ответ, и Эмберлин встала.

– Просто обращайтесь с ними аккуратно, моя дорогая.

Эмберлин кивнула и направилась к двери так быстро, как только могла, при этом стараясь не показаться слишком грубой. Но на пороге она остановилась и обернулась, прижимая книги к сердцу.

Она не могла позволить, чтобы Малкольм узнал об их разговоре.

– Мадемуазель… Малкольм… он не разрешает нам читать то, что не выбрал сам. Ничего, если…

Лицо мадемуазель Фурнье напряглось.

– Он не разрешает вам читать? – ошеломленно спросила она.

– Нет, нет, я не говорю, что он не разрешает. – Эмберлин выдавила из себя беззаботный смешок, пытаясь исправить ситуацию. – Просто предпочитает, чтобы мы этого не делали. Он говорит, что это отвлекает нас от танцев. Мешает сосредоточиться. Но я считаю, что чтение помогает.

Мадемуазель Фурнье смягчилась и подняла руку, показывая, что Эмберлин не нужно больше ничего говорить. Ее глаза блеснули, и она прижала палец к губам.

– Как старомодно! Это будет нашим секретом, моя дорогая, – с улыбкой сказала она.

Эмберлин улыбнулась в ответ и поспешила выйти из кабинета руководителя театра.

* * *

Эмберлин стояла за кулисами сцены в костюме Фауста. Она скользнула пальцами по тяжелому занавесу и немного отодвинула край в сторону, чтобы выглянуть в зрительный зал. Жители Парлиции заполнили театр в день премьеры; их тела извивались, словно клубок голодных, пестрых змей, отчаянно желающих насытиться и получить удовольствие. Их наряды выглядели более яркими и броскими, чем у публики Театра Мэнроу в Нью-Коре. У нее скрутило живот.

Она надеялась, что к этому времени чего-нибудь добьется. Узнает, кто такой Этьен и чего от нее хочет. Убедится, что он не встанет у нее на пути. Но перевод книги продвигался очень медленно, Этьен больше не появлялся, а все ее попытки спрятаться в тени и найти его, чтобы получить ответы на свои вопросы, оказались безуспешны. Кроме того, приближался день премьеры, и свободные мгновения, которыми так дорожила Эмберлин, были практически украдены. Она разрывалась между примерками костюмов и постоянными репетициями, только чтобы Малкольм убедился в своем собственном великолепии, а мадемуазель Фурнье могла оправдать ожидания театральной публики, поэтому у Эмберлин почти не оставалось времени на обдумывание своего следующего шага. Хотя она знала, что нужно действовать быстро.

Она не представляла, сколько времени осталось у одной из них. Не представляла, когда падет следующая Марионетка.

Восторженная атмосфера никак не действовала на нее. Всего полчаса назад она отмахнулась от привычного предложения Алейды помочь ей с прической и макияжем, а увидев отразившуюся на лице сестры боль, лишь приняла равнодушный вид. Алейда выглядела ужасно уставшей: темные круги под глазами и ссутуленные плечи. Ее внешний облик запечатлелся в памяти Эмберлин, но она не позволила этому повлиять на себя. Знала, что только расстояние удержит Алейду от ее планов. Поэтому в этот раз она сама украсила голову фирменной опаловой диадемой.

Прислушавшись, Эмберлин улавливала лишь обрывки слов, которые не до конца понимала; усмешки, пока важные гости, которые ее мало интересовали, собирались в ложах, возвышавшихся по обеим сторонам; и раскатистый смех, доносившийся с позолоченных ярусов. Люстра сияла по-своему завораживающе и величественно.

Если в зрительном зале стоял гул предвкушения, то за кулисами царила паническая оживленность, словно в пчелином улье. По стропилам грохотали шаги, и шаткие деревянные доски, подвешенные на веревках, с тихим скрипом качались над головой. Работники театра сновали по сцене, проверяя шкивы и люки. Оркестр настраивал инструменты в яме перед сценой, издавая ритмичные звуки, которые постепенно затихали.

Эмберлин наблюдала за всем этим с невозмутимым безразличием.

Марионетки приблизились и, положив ладони ей на плечо, спросили, все ли в порядке. Их голоса звучали словно издалека, словно шепот, доносившийся с другой стороны улицы прямо во время снежной бури. Эмберлин едва разбирала их слова, едва различала черты лица, чтобы понять, кто из сестер вообще говорит. Она просто кивала или отворачивалась, притворяясь, что очень заинтересована действиями ближайшего рабочего сцены, которые носились мимо с такой скоростью, что шуршали ее юбки. В конце концов, сестры сдались и оставили ее в покое.

Все еще глядя на рабочих сцены, Эмберлин стала вращать лодыжками и сгибать стопы в балетных туфлях с жесткими носами. Затем она прогнула спину, чувствуя, как напрягаются мышцы бедер. Но разминку пришлось прервать, когда за кулисами появилась мадемуазель Фурнье.