– Ну, что думаешь?

Эмберлин перевела взгляд на строение перед ней, когда их машина, хрустя шинами по снегу, поехала прочь. В воздухе царила веселая атмосфера, и всюду разносился легкомысленный смех. Люди в изысканных нарядах направлялись в театр с красноречивым названием Le Théâtre de Liberté. Театр Свободы. Мерцание свечей струилось сквозь необычайно высокие окна, окрашивая снег в оранжевые и золотые тона. Над дверьми висела деревянная вывеска с крупными черными буквами, гласящими: «Габриэль Марсель в полете голубки».

– Театр? – осмелилась спросить Эмберлин, хотя уже знала ответ. На самом деле она хотела задать вопрос: «Зачем ты привел меня сюда?»

– Точно! – ответил Малкольм так громко, что несколько прохожих подпрыгнули на месте. Их глаза расширились при виде Эмберлин, но ни один из них не попытался к ней приблизиться. Эмберлин внимательно наблюдала за тем, как они перешептывались между собой и указывали на нее пальцами. Похоже, теперь даже жители Парлиции знали о принцессе Нью-Коры. – Это мой тебе подарок. Подумал, что раз на сегодняшний вечер у нас не запланировано представление, тебе не помешало бы немного отдохнуть от театра.

– В… другом театре? – Горькие слова вырвались прежде, чем Эмберлин успела их остановить. У нее внутри все сжалось, когда Малкольм прищурился. – Спасибо, – быстро добавила она. – Я уверена, это будет замечательное представление.

Малкольм положил руку ей на плечо, и каждый мускул в ее теле напрягся.

– Я твой друг, Эмберлин, – тихо сказал он и провел большим пальцем по ее скуле. Эмберлин уставилась на сверкающий снег, лишь бы не встречаться с ним взглядом. – И мне хотелось побаловать звездную Марионетку. Я не хочу причинять тебе боль, поверь мне. Иногда просто вынужден это делать. Мне самому все это не нравится.

Эмберлин кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

– Спасибо, – пробормотала она. Во рту у нее появился кислый привкус.

– Давай зайдем внутрь. Я выкупил целую ложу, знаешь ли. О, и еще кое-что. Сегодня здесь будет присутствовать много влиятельных людей. Важных людей – для нас обоих. Так что убери с лица эту недовольную гримасу. Я даже позволю тебе сделать это самостоятельно. – Малкольм самодовольно посмотрел на нее сверху вниз, как будто его отказ от использования проклятия, чтобы заставить ее счастливо улыбаться, был величайшим подарком, который он когда-либо делал.

Эмберлин стиснула зубы. И натянуто улыбнулась.

– Прекрасно, – промурлыкал Малкольм, наконец убирая руку с ее щеки.

Эмберлин последовала за ним в Театр Свободы. Оказавшись среди мерцающих отблесков свечей, она делала именно так, как велел Малкольм: кивала и улыбалась каждому незнакомцу, который узнавал ее при встрече. Она проходила сквозь толпу, собравшуюся в фойе и рвавшуюся заговорить с ней, и притворялась взволнованной, словно только здесь и мечтала находиться. Малкольм провел ее мимо всех важных и значимых гостей, чтобы они увидели, что он привел на вечер свою ведущую танцовщицу и одаривал ее ослепительной улыбкой.

Только когда они с Малкольмом вошли в уединенную ложу и дверь за ними закрылась, Эмберлин позволила себе перестать улыбаться. Она плюхнулась в кресло, равнодушно разглядывая толпу зрителей внизу. Гул зрительного зала отдавался у нее в голове.

Малкольм сидел рядом с ней и о чем-то бесцельно болтал, как будто они и впрямь были старыми добрыми друзьями. Она лишь кивала в ответ и отодвигалась, чтобы его горячее дыхание не касалось ее волос. Делала все возможное, лишь бы не обращать внимания на его руку, которую он лениво закинул на спинку ее кресла.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем оркестр заиграл. Нежный, плавный удар смычка по струнам заставил публику разом замолчать. Эмберлин придвинулась к барьеру ложи, используя музыку как предлог, чтобы отстраниться от Малкольма. Она сложила руки на перегородке, опершись на них подбородком, и уставилась на сцену.

Свечи в канделябрах погасли. Появились танцовщицы в белых корсажах, мерцающих в ярком свете софитов. Эмберлин наблюдала, как они изящно тянут носочки, исполняя арабески[5], и старалась не поддаваться приступам зависти. Старалась не завидовать их свободе, небрежности, с которой они двигали телами, словно не существовало реальности, где они не могли бы контролировать собственные движения. Самостоятельно. По-настоящему.

На сцену грациозно вышла новая танцовщица, и зрительный зал взорвался бурными аплодисментами и свистом. Эмберлин нахмурилась, глядя на девушку, на сцену, которая принадлежала ей и только ей одной. Она присоединилась к танцу, и аплодисменты сменились восторженной тишиной. Видимо, это и есть та Габриэль Марсель. С вывески над дверью театра. Девушка, на которую все пришли посмотреть.

Каждый ее шаг был идеальным. Безупречным. Каждый кабриоль[6], каждое плие[7] было сбалансировано. Искусно.

Она была невероятна.

– Вау, – прошептала Эмберлин себе под нос.

Она давно не видела, чтобы кто-то так танцевал: потому что хотел, а не потому, что был вынужден. Прошла целая вечность с тех пор, как танец казался Эмберлин воплощением красоты, чем-то прекрасным и удивительным, выражением жизни в ее самой чистой и страстной форме, а не актом насилия. Она почти забыла, как выглядит танец. И уж точно забыла, каково это – чувствовать его. Сердце Эмберлин сжалось, а в животе что-то шевельнулось.

Желание.

Ее глаза наполнились слезами, как только она осознала, какие эмоции переполняют ее. Она искренне завидовала и в то же время обожала девушку, которая танцевала на сцене перед ней. Хотела познакомиться с ней поближе. Хотела быть ею. Эмберлин жаждала посвятить всю свою жизнь танцам. Чтобы движения были ее собственным выбором, чтобы ее сердце горело страстью и желанием, как она и мечтала, а не сжималось в страхе.

– Впечатлена?

Эмберлин оцепенела, когда Малкольм наклонился ближе и его горячее дыхание защекотало ей шею. Она почти забыла о его присутствии. На какое-то блаженное мгновение в этом мире остались только она и девушка, танцующая на сцене. Эмберлин сглотнула, пытаясь побороть отвращение, которое тут же всколыхнулось внутри нее. Но прежде, чем она успела ответить, Малкольм продолжил:

– Это Габриэль Марсель, – прошептал он. – Я познакомился с ней и ее нынешним театральным руководителем на балу, который мадемуазель Фурнье устроила в честь нашего приезда. Она лучшая танцовщица во всей Парлиции – не считая тебя, конечно.

Эмберлин едва не покачала головой. Вместо этого она тихо хмыкнула в знак согласия, надеясь, что Малкольм наконец отодвинется. Она хотела понаблюдать за Габриэль. Мечтала о том, чтобы она перенесла ее куда-нибудь еще – куда угодно, но подальше от этого мира.

Но Малкольм не отодвинулся. В воздухе между ними повисло что-то гнетущее. Дыхание Малкольма сбивалось от волнения, когда он произнес следующие слова:

– Возможно, совсем скоро