они упали на пол, но Надя его не отпустила ни на миг и, не обращая внимания на ушибленный локоть, продолжала целовать, повторяя: — Дурак ты, Сенька...

Глава 16

13 мая 1980 года

Семён и Надежда

Первое, что Сенька увидел, проснувшись, было лицо Нади. Так близко, что еще немного, и он уткнулся бы носом ей в щеку. Она тихо сопела во сне и крошечная капелька слюны, застывшая в уголке рта, дрожала при дыхании. Сенька подвинулся буквально на полсантиметра, чтобы лечь поудобнее, и Надя тут же пробормотала, не открывая глаз:

— Прекращай уже на меня пялиться. Так можно просмотреть дырку и я тогда не смогу есть. - она сладко потянулась. - Всё, хватит валяться, — но вопреки сказанному повернулась к нему и погладила щеку. — Доброе утро, Сень.

— Доброе утро, — ответил он и, потянувшись к ее приоткрытому рту, поцеловал в губы. — Одуванчик.

— Обзываться? — вскрикнула Надя, щипая его за ухо. — А ты... ты... Ладно, я потом придумаю что-нибудь обидное. Ты еще пожалеешь! Всё-таки надо встать и позавтракать, — прошептав это, она теснее прижалась к Сеньке и засмеялась: — Ты меня неправильно понял, вставать надо целиком, а не отдельными частями организма.

***

Завтрак, почти обед по времени, они поглощали молча, так, будто перед этим не ели самое малое — дня три. Яичница с сосисками исчезла с тарелок почти мгновенно. Сваренный в эмалированной кружке кофе получился просто великолепным. Надя добавила себе капельку молока и встала на свое любимое место у подоконника, обозревать окрестности.

— Я, Сень, вчера к Груне ездила, — начала она рассказ, но закончить фразу ей не дал звонок в дверь.

— Схожу, открою, — сказал Сенька, поискал ногой, не глядя, сброшенный тапок, и пошел к двери.

— Сеня, брат, представляешь, мне благодарность за вчерашнее объявили, — затараторил прямо с порога Саня Григорьев. Очевидно, в спешке он неправильно застегнул рубашку, из-за чего воротник теперь нелепо торчал из-под куртки. — Я вспомнил, там про статуэтку ни фига не было, ни хозяева, ни вор про нее ничего не говорили, а оказалось...

Что там оказалось, он договорить не успел, потому что наткнулся на Надю.

— Здравствуй, Саша, — не предвещающим ничего хорошего голосом сказала она и отпила кофе из кружки.

— Ой, Надь, привет, — не замечая струи холода, способной понизить температуру пустыни Сахара градусов на пять, ответил Саня. — Представляешь, сработало! Ну Сеня же рассказал, наверное, вчера. Так вот...

— Так вот, — оборвала его Надя, — что я тебе скажу. И постарайся запомнить это за один раз. — Сенька, стоявший ближе к кухне, поежился вместе с Саней, даже ему стало неуютно. — Тебе книжечку подарили?

— Да, — кивнул Саня, понявший, что дальше будет только хуже. Невольно оглянувшись, он будто оценил, далеко ли до двери, на случай, если события примут совсем нехороший поворот.

— Вот, Саша, ты эту книжечку читай и жуликов своих лови. Хочешь — сам, а хочешь, со своими ментовскими товарищами. А Сеню — не трогай. Понял?

— Понял, — Григорьев кивнул и допустил непростительную ошибку. Он начал спорить: — Ну, Надь, ты не сердись, там же ничего...

— Что-о-о? — взревела Надя раненой белугой. — Ничего — это в голове у тебя, комиссар Жеглов хренов!

— Капитан, — вдруг зачем-то сказал оглушенный Саня. — Жеглов был капитан...

— Да хоть адмирал! — крикнула Надя, уперев руки в бока. — Если ты еще раз хоть подумаешь о том, чтобы Сеньку привлечь к своим игрищам, я тебя, Григорьев, убью нахрен сковородкой! В особо извращенной форме. Дошло?

— Дошло, — кивнул Саня. — Понял. Виноват.

— Ты мне дурачка не включай! — продолжила Надя, наступая на него, так что пятящийся Григорьев почти уперся спиной во входную дверь. — Виноват, исправлюсь, как же, — она остановилась, тяжело вздохнула и добавила уже спокойно: — Саша, иди-ка ты куда подальше. Видеть тебя не хочу. Извини, что накричала, — она обреченно махнула рукой и ушла к себе в комнату.

Саня пожал плечами, удивленно провожая ее взглядом, молча кивнул Сеньке и, аккуратно прикрыв за собой дверь, ушел.

— Может, не стоило его так круто? — спросил Сенька, глядя как Надя тщательно заправляет постель, разглаживая каждую складочку. «Прямо как в казарме», — подумал он.

— Круто? Сеня, стоило бы ему морду расцарапать и сверху попрыгать, — она села на кровать, порушив тщательно выстраиваемую прямо перед этим композицию. — Вот о чем я и говорила тогда, помнишь? Что ему карьера важнее всего остального? Только не говори мне, что это пустяки и дело житейское.

— Не скажу. Ладно, Надь, это случилось, уже не поправишь. Я и сам понимаю, что поступил немного глупо. А что ты там про Груню начала рассказывать? Что ты ездила к ней, помнишь?

— Помню. Так вот, там к ней в магазин приходили какие-то люди, чекисты, наверное, фотографии показывали. Ну те, с листовки, помнишь?

— Помню, конечно. И что?

— И то. Она им призналась, что меня знает и ее на допрос возили. А потом отстали, будто им это совсем неинтересно. Вот такие пироги.

— Не понял. А зачем она им призналась? - в недоумении пожал плечами Сенька. — Можно же было просто сказать, мол, не знаю, и всё.

— Сказала, что так надо было. Меня там в магазе, когда я пришла, сто человек видели. Я же завалилась туда, на улице мороз, а я раздетая, Груньку обнимать начала, рыдала во всё горло. Наверное, запомнили, вот Алексеевна и вызвала огонь на себя.

— Да уж, история, — вздохнул Сенька. — Слушай, поехали, погуляем где-нибудь.

— Хочу в парк Горького, на карусели! — вскочила на ноги Надя. Инцидент с Григорьевым она будто уже забыла. — Я просто никогда там не была, представляешь? А ты?

— Мы с мамой ездили несколько раз, когда я маленький был.

— Давай, одеваемся,