кагебист. Как их таких набирают туда? Расспрашивал, конечно, про Надю, но видно было, что мыслями уже далеко...

Скоро приехали двое других, тоже в костюмчиках, немного постарше. Дали переодеться и помыть руки, даже попросили прощения, что придется сумку осмотреть. Вежливые, заразы.

Повезли Груню как царицу, на черной «Волге». На заднем сиденье рядом с ней сел писаный красавец: лет тридцать пять, на висках уже волосы седые пробиваются, усики щеточкой, ровненькие, брови как щипчиками щипаные, одеколоном политый вкусным, не “Тройным”, заграничным, наверное. Думать ничего не думала, незачем уже. Говорить надо только правду, тогда не запутаешься. Не всю, конечно, но кто ж всё таким рассказывать будет.

Подъехали к обычному дому, остановились, тот, что спереди сидел, даже дверцу открыл ей, руку подал. Зашли в ничем не примечательный подъезд, поднялись втроем на лифте на четвертый этаж. Всё молча, будто не вместе. Усатый из кармана ключ вытащил, открыл, дверь простая, ручка краской испачкана, сам вперед зашел, показал, чтобы подождали. В комнате пошептался с кем-то, вышел, показал Груне рукой, куда идти.

Из мягкого кожаного кресла навстречу ей встал мужчина средних лет. Чисто барин какой-то: холеный, лицо властное, такой бровью двинет, все бегом исполнять кинуться. Поправил пиджак, поздоровался, представился: Николай Дмитриевич. Вежливый, собака. Пригласил сесть на рядом стоящее кресло, дескать, уважает. «Пряником брать собрался», — подумала Груня, усаживаясь поудобнее. Усмехнулась про себя, как она чудно, должно быть, смотрится сейчас: маленькая, ноги висят, в старенькой драповой юбке, уже не коричневой, а почти серой, красной кофте с подвернутыми рукавами, горб торчит, глаз бельмом покрыт, волосы из-под косынки торчат — натурально ведьма.

— Николай Дмитрич, — подала голос Груня. — Я разуюсь, ноги болят. Простите уж.

Начальник встал, подошел к ней и помог снять ботинки. «Вот это припекло им», — подумала она, но виду не подала, только смущенно улыбнулась, одергивая юбку, чтобы не были видны штопаные чулки. На этом вежество не кончилось: усатый принес здоровенный заварник, блюдо с баранками и шоколадными конфетами, поставил на низенький столик и ушел.

Начальник сам разлил чай по чашкам, предложил, мол, угощайся. А после чая началось. Николай Дмитрич всю душу из нее вынул. И про маму выспрашивал, и про родню в Петушках, и про соседей по квартире, и про работу в магазине. С подковыркой, с хитринкой: спросит, поговорит, а потом опять вернется, по-другому спросит. И чаек подливает, зараза, спрашивает, не устала ли Агриппина Алексеевна, не принести ли чего еще. А чего отказываться? Усатенький куда-то метнулся, привез сверток с бутербродами, яблоки. Сели, перекусили, а потом опять Дмитрич продолжил вытягивать из нее душу. Груня и отвечала, рассказывала, всё что было: и чем кормила, и что трусы даже купить пришлось, потому как у убогой и переодеться не во что было. И про Вадьку-алкаша рассказала, как тот несчастную девочку изнасиловать хотел. Жалела, что Надька сбежала и платок унесла. А платок хороший был, теплый, почти новый. А деньги не украла жиличка, так и остались на полочке под бельем двенадцать рублей лежать, значит, чистая душа.

Спросил еще, почему она не побоялась пустить странную чужую девчонку к себе. Груня засмеялась:

— Вы, Николай Дмитрич, на меня посмотрите, я сама кого хошь испугаю. Я кошку не завожу, боюсь, сбежит от меня. А тут живая душа, сама попросилась, хоть поговорить было с кем.

Самые подлючие и важные вопросы Дмитрич приберег напоследок. Он долго сокрушался, что несчастная девочка попала в нехорошую историю, ей бы помочь, да вот только найти никак не получается. Может, родня какая есть, не вспоминала?

— Рассказывала, как же, — первый раз соврала Груня. — Говорила, в Белоруссии у нее кто-то есть навроде. Не то Гродно, не то Гомель, точно не помню. Дайте мне чайку, Николай Дмитрич, и конфеток еще, в горле пересохло всё.

Второй и последний раз она соврала про то, что не видела девчонку больше никогда. Тут риска не было никакого: Ленка не расскажет, как оказалось, органы гнобят ее за брата-моряка, сделавшего ноги в Швецию, так что она из вредности молчать будет. А Валька-вертухайка последние три недели из запоя не выходит, там и спрашивать некого. Можно было, конечно, рассказать и про то, что Надя еще раз возвращалась, но Груня решила: хватит. Если что всплывет, скажет — испугалась, мол, простите дурочку. Да и начальник поскучнел, устал. Сколько пришлось языком болтать, а всё напрасно.

Домой ее на черной «Волге» не повезли. Только до метро подбросили. Дмитрич ушел, сославшись на дела, скупо поблагодарив за помощь, намекнул, что, может, придется еще встретиться. И ботинки самой пришлось обувать, никто уже не помогал. Ну и ладно, чай, не царевна, не больно-то и надо было.

Дома Алексеевна долго мылась под душем, будто пришлось целый день возиться в болоте, потом посидела на краю кровати, тихо напевая песенку про веселых соседей и хороших друзей, и уснула, счастливо улыбаясь.

11 мая 1980 года

Анатолий Карамышев

Он встал в пять утра. Сел, написал рапорт Николаю Дмитриевичу. Перечитал, поправил кое-где, переписал аккуратным каллиграфическим почерком. Это в школе Толя писал как курица лапой, а когда на горизонте забрезжила служба, то быстро понял, что надо всё делать как следует, тогда и результат будет. Покупал школьные прописи, выводил крючочки, пока пальцы не сводило спазмом, зато теперь любо-дорого глянуть.

Про вчерашний вечер старался даже не думать, чтобы не мешало сосредоточиться. Погладил только невольно щеку, в которую Лена поцеловала его на прощание. Да и с отцом ее, Виктором Матвеевичем, хорошо посидели. Серьезный разговор вышел, настоящий, мужской. И вроде как можно осторожно называть его будущим тестем. Главное, не налажать, чтобы на службе всё сложилось, а там со временем всё уладится.

Возле кабинета начальника он стоял уже в половине восьмого, переминаясь с ноги на ногу, того еще на службе не было. Полковник пришел, какой-то хмурый, будто сдувшийся. Увидев, как Анатолий шагнул навстречу, махнул, чтобы тот зашел. Рапорт взял, мельком пробежал глазами и небрежно бросил на стол.

— Садись, жди, — сказал он хмуро. — Сейчас подойдут остальные, объявление сделаю, — и