Твою мать. Это что за новомодная эротика?

Из динамиков лилась психоделическая музыка – все больше шепотки и поглаживания воздуха. Я снова окинул взглядом зал: никто и не думал ни к кому приставать. Пара мужчин в офисных костюмах молча встали и прошли к выходу, обдав меня облаком парфюма. До здорового уха донесся певучий голос Маши – по-местному Мелисандры:

– Господа, вы куда? Представление пришлось вам не по душе?

– Да ты издеваешься, красота? – возмущенно отозвался мужчина. – Сама видела эту рыбину на крючке?

– Это специально приглашенная модель…

– Модель – та, что по подиуму ходит! А не этот мясокомбинат!

Музыка под потолком задребезжала, ускорилась – цепи, на которых повисла девушка, пришли в движение, раскручивая ее. Я отстраненно подумал, что нужно подойти ближе, – подстраховать, если упадет, – но не сделал и шага. Вместо этого прислонился к стене и прикрыл глаза. Пережить ночь. Простоять до шести. Дома поспать, если удастся. А завтра к Мальвине. Или к Петровичу. За ядом.

– Привет, Антоша! – Рядом возникла намарафеченная Маша. Она была расстроена, даже кончики волос уныло съежились в глубоком декольте. – Я думала, ты сегодня не придешь.

– Угу.

– Тут все равно мало народу. А станет еще меньше, – обиженно пробормотала она, кинув испепеляющий взгляд на Смотрящего, – потому что некоторые лезут, куда не следует.

– Угу.

В отличие от Маши я знал, что Александр давно заведовал клубом, и сфер, куда ему лезть не следует, попросту нет. Он утверждал список сотрудников, распределял бюджет, формировал план по кварталам. Словом, делал все то же, что и предыдущий хозяин, внезапно скончавшийся от инфаркта полтора года назад.

– Это он ее привел. А девочек отпустил. Сказал, у них сегодня оплачиваемый отгул. – Маша мстительно поджала губы и кивнула в сторону парящей девушки. – Кого-то напоминает, да?

Я пригляделся. По тонким ногам модели ползли татуировки в виде длинных веточек, запястья опутывали тонкие лианы. Волосы были волнистые, длинные, иссиня-черные.

– Когда он уже успокоится… – пробормотала Маша и вдруг, придвинувшись ко мне почти вплотную, жарко зашептала в здоровое ухо: – Я слышала, когда Альбина ему отказала, он ее чуть не убил. Запер у себя дома и…

– Маш, – я убрал изо рта ее тонкие рыжие волосы, – это их дело.

– Но она же не просто так пропала! – затарахтела Маша, привстав на цыпочки. – Я слышала…

– Не верь всему, что слышишь.

Она подняла на меня ярко-фиолетовые глаза.

– Но я сама слышала – здесь, в гримерке. Он говорил ей, что, если она не понимает по-хорошему, он объяснит ей понятно. А потом она забеременела. Понимаешь?..

Я молчал, наблюдая, как девушку – теперь я ясно видел, что она похожа на Альбину, – раскачивало из стороны в сторону. Как маятник. Влево. Вправо. Влево… Фрося толком не объяснила, что произошло с новой Весной. Я только понял, что та родила, но после родов пошли осложнения. Хотя какие осложнения у Весны?.. Они же навроде богинь плодородия.

– Я думаю, она сбежала, – кивнув самой себе, заявила Маша. – И правильно сделала!

Перед нами решительно поднялся из-за стола мужик в красном свитере.

– Милорд, куда же вы? – Одернув платье, Маша сдула волосы со лба и, широко улыбнувшись, направилась к мужику. – Неужели шоу пришлось вам не по нраву?

* * *

Домой я приехал к семи. Открыл дверь, и по ушам тут же резанул детский визг. Из коридора на меня выкатился клубок пинающихся, визжащих, борющихся друг с другом детей. Одной, судя по золотому облаку волос, была моя дочь, другой – Танюша в розовой пижаме. Милана, тяжело отдуваясь, зажала в кулаке русый клок, второй рукой пытаясь дотянуться до головы мелкой. Та отпихивала ее и громко и обиженно ревела.

«Надо разнять их».

Мысль пришла и угасла. Я опустился на тумбу с обувью. Танюша пищала на ультразвуке, пиная Милану в бок. Сейчас проснется Фрося. Проснется и…

– Это что еще такое?!

Фрося стояла в дверях гостиной в майке и пижамных шортах. Она наградила меня взглядом, в котором ясно читалось «толку от тебя, как от гусеницы», и устремилась к мечущемуся клубку.

– Я же говорила: не трогай Таню! – Фрося схватила Милану за ухо и сильно оттянула. – Говорила? Иди в свою комнату. В угол!

– Ну мам! – захныкала Милана и жалобно посмотрела на меня. – Пап! Мне больно! Пап!

– Папа тебе не поможет, если вести себя не умеешь. А ты что разревелась? – Свободной рукой Фрося встряхнула зареванную Танюшу. – На месте твои косички.

Девочка продолжала заливаться слезами.

– Пап! – не унималась Милана, приподнявшись на цыпочках. Выкрученное ухо покраснело. Тонкий голосок доставал до самых печенок.

Я с трудом встал. Пора прекращать этот балаган.

– А ну цыц! Все. Фрося, руки.

Она открыла рот, уже готовая возмутиться, но я посмотрел ей в глаза, и ее пальцы разжались.

– Милана, мама сказала в угол.

– Ну пап…

– На пятнадцать минут. Время пошло. Я приду проверю.

Когда поникшая спина скрылась в детской, я подошел к маленькой круглолицей девочке. Опустился перед ней на корточки.

– Ты хочешь к маме?

Девочка отчаянно закивала.

– Скоро.

Синеглазая Танюша вдруг ткнулась мне в щеку мокрым носом. Ручки обхватили за шею. Я легонько похлопал ее по спине.

– Ну да, папа у нас хороший, а мама плохая! – бросила Фрося. – Вот и занимайся ими, если такой хороший!

Она откинула растрепанные со сна волосы и рванула на кухню.

* * *

Грязно-белая штукатурка на потолке была вся в трещинах. Во рту собралась горечь. Сколько я проспал? По ощущениям, не больше часа. Сначала говорил с Миланой. Потом успокаивал мелкую. Потом Фрося в очередной раз демонстративно хлопнула дверью, и я понял, что это все.

Все.

Рука свесилась с дивана, пошарила рядом. Дурень… Забыл поставить стакан. Ладно. Все равно надо вставать.

Я прислушался: в квартире в кои-то веки было тихо. Видимо, все ушли. Хоть что-то.

Одна трещина ползла от основания люстры до самого угла. Ощущение было такое, будто на мне лежит бетонная плита. Неужели таблетки от такого помогают? Где-то на диване завибрировал телефон. Я еле уговорил себя пошевелить рукой, чтобы взять его.

Вера, 11:25:

Как ты?

Антон, 11:25:

Привет. Норм. А ты?

Вера, 11:27:

Кажется, мне опять нужно к врачу.

Антон, 11:27:

Так и не ешь нормально?

Вера, 11:28:

Так есть ненормально. Человек не может выжить на одном рисе и бульонах.

Я прикрыл ладонью глаза, хотя солнца не было – шторы в гостиной всегда задернуты.

В голове зазвучал обиженный голос Миланы: «Пап, а когда она уедет домой? Пусть ее мама заберет. У нее же есть своя мама?»

«Конечно, есть. Ее