– Наум. – Я все-таки дотронулась до мягкой розовой подушечки.

В дверях показалась мама.

– Он уже два дня от еды отказывается. Тяжело смотреть, не могу. Ветеринар сказал, это все. Только усыплять…

– Что с ним?

– Старость, – просто ответила мама. – Почечная недостаточность, сердце. Нет, ты представляешь, Вера? Усыплять! Это же убить живое существо! Как я могу? Я же не монстр какой-то!

Лапка, которую я гладила, оставалась неподвижной.

– Ему больно?

– Сейчас нет. Видишь, какой он… Врач вколол сильное снотворное с обезболивающим, сказал, до завтра хватит, а потом придется самим. Я боюсь, Вера… Я же не умею делать уколы. Да и жалко мне Барсика. Но в ветклинику не навозишься – переноска тяжелая, я одна…

Я снова посмотрела на безучастного кота. До завтра действие лекарства закончится. И боль вернется.

Внутри медленно зрело решение, за которое прежняя Вера меня бы возненавидела.

– Сделаешь мне чай? – тихо спросила я, не отводя глаз от синего бинтика на лапке.

Мама встрепенулась.

– Конечно! Может, поужинаешь заодно? Я быстро приготовлю.

Ужин? Я поискала глазами часы. Там, где они висели раньше, теперь красовалась моя детская фотография: милая русоволосая девочка в фиолетовом платье принцессы.

– И вообще, можешь остаться на ночь, – убежденно продолжила мама. – Родительский дом, как-никак.

– Спасибо. Поеду домой.

Мама не уходила.

– Ты теперь одна живешь? – она даже не пыталась скрыть неодобрение.

– Да.

– И тебе не страшно?

Желудок прострелило знакомой болью. Да что ж такое… Я проглотила тихий вздох.

– Мне некого бояться.

Я подняла на маму глаза. Почему-то в этот момент хотелось, чтобы она увидела. Не приняла, так хотя бы увидела меня настоящую.

В комнате стало заметно холоднее. Мама отступила в коридор.

– Побудь с Барсиком, дочка. Я сделаю ужин.

* * *

Квартира, которую я звала домом, обступила меня укоризненным молчанием, словно знала, что я сделала. Даже Веля не перебирал лапками на кухне, и первым делом я бросилась к нему. Но хомячок просто спал, зарывшись блестящим черным носом в деревянную стружку. Его крошечное сердце билось, исправно качая кровь по телу.

А сердце Наума остановилось навсегда.

Он только один раз открыл глаза, но, кажется, не узнал меня. Я без конца повторяла, что он замечательный, самый лучший в мире кот, гладила вяло поднимающуюся грудку и неподвижные лапы, обещала много горячей пиццы, с которой можно безнаказанно красть колбасу. И покой.

В какой-то момент грудка перестала вздыматься, и вместо безучастного сердцебиения в комнате воцарилась тишина. Я думала, меня вышвырнет к Озеру, но ничего не произошло. Видно, души животных оно не принимало.

Я залила кипятком пакетик черного чая. Где-то под грудной клеткой разливалась горючая смесь из боли и вины, приправленная слабостью. Я проглотила таблетки и отхлебнула кипяток.

Как же паршиво.

Перед глазами одно за другим всплывали воспоминания: вот Наум прохаживается по линолеуму, распушив огненно-рыжий хвост; вот запрыгивает на столешницу, оказываясь почти перед носом у незрячего Лестера, а потом демонстративно поворачивается к нему задом, как бы говоря: «Меня совершенно не интересует, что у тебя в тарелке, человек». Следующая картинка – как он кидается под ноги окровавленной Хельге и больше всего я боюсь, что та его убьет…

Слезы жглись где-то в горле, но никак не выходили наружу. Тяжестью оседали под ребрами, стягивая душу невидимой пленкой. Я несколько раз глубоко вдохнула животом, потом подышала на счет, но это не помогло. Провела рукой по лицу, прогоняя воспоминания, но они словно отпечатались с внутренней стороны век – и кто-то безжалостной рукой крутил фильм дальше.

Вот Наум важно приближается ко мне, вынырнув из недр маминой квартиры – я подхватываю его на руки, не веря, что он живой и невредимый. Кот недовольно кряхтит, до последнего делая вид, что не узнает меня, а потом быстро лижет нос шершавым языком. Вот переворачивается на спину, милостиво подставляя мохнатое брюхо. Я перебираю пальцами спутанную шерсть, не забывая о важном правиле: погладить можно только один раз. На второй прилетит лапой.

Последнее воспоминание застало меня в спальне Аскольда. Я нащупала на стене выключатель – зажегся приглушенный верхний свет. Тишина тут была такая густая, что я слышала, как бьется собственное сердце.

Теплый сухой воздух до сих пор хранил запах ладана и пряного парфюма. Я ступала босыми ногами по паркету, представляя, что совсем рядом раздаются другие шаги – осторожные и вечно шаркающие из-за кожаной подошвы тапочек. Открыла шкаф: пиджаки в одной стороне, рубашки в другой. Все темное: черное, бордовое или серое. Единственный светлый костюм Аскольд надел в день свадьбы Юли и Лёши – и вот чем это закончилось.

Я провела рукой по плотной ткани. Что он сказал бы сейчас?.. Наверняка решил бы, что что-то случилось. Спросил бы, нужна ли мне помощь.

Заплакать не получалось. Я ни разу не плакала с того дня, как Спартак выстрелил в меня и душа расщепилась. Я опустилась прямо на дно шкафа. Вещи Аскольда как будто обнимали меня: рукава рубашек гладили по спине, полы пиджаков – по голове. Я вдруг отчетливо осознала, что сижу одна в пустой квартире и сделала то, что сделала бы та девочка из детской в фиолетовом платье, с грустными глазами с фотографии.

– Лестер, – тихо позвала я, ни на секунду не веря, что он откликнется.

«Что?» – прозвучал в голове недовольный голос, как будто его разбудили. Хотя я никогда не видела, чтобы Лестер спал.

– Ты… – я запнулась.

Попросить его побыть со мной? Лестер вроде присматривает сейчас за детьми Альбины. Пусть даже такой – странный, едкий, с двойным дном, – он им нужен. В детстве мне становилось легче от мысли, что он просто есть.

Я уперлась лбом в колени. Если бы можно было просто заплакать…

«Что, Вера?» – устало повторил Лестер.

– Почему ты больше не зовешь меня «моя радость»?

«Потому что ты выросла».

Я почувствовала, как надо мной всколыхнулся воздух, но Лестер не появился.

«А почему, позволь поинтересоваться, ты сидишь в шкафу?»

– Потому что мне плохо.

Дуновение воздуха переместилось вперед, и передо мной соткался изящный аристократический силуэт. Лестер стоял весь из себя идеальный – высокий и тонкий, в голубом камзоле и с роскошной белой шевелюрой. В тусклом свете поблескивали серебряные пуговицы.

– Я доживу до того дня, когда ты наконец-то будешь звать на помощь кого-то еще, кроме меня? – в его голосе не было даже привычной издевки.

– Кого? – мрачно спросила я.

Лестер закатил глаза.

– Сама догадаешься или тебе подсказать?

– Аскольд сейчас, знаешь ли, несколько занят.

Лестер издал звук, отдаленно напоминающий стон.

– Merda[1]…

– Что?

– Подумай своей