Думаю, я сама находилась на последнем этапе плохого брака с собственной жизнью. Жизнь раскололась, подобно долгому супружеству, закончившемуся разводом, разделившись на до и после.

Переломным моментом, точкой невозврата стала не смерть отца. Этим моментом стал день, когда я отвесила леща Эндрю и вынуждена была покинуть работу. До этого момента я была драчливой девицей, неспособной доброго слова сказать обо всём и обо всех. Точной копией своего папаши. Сейчас же я не могла представить, что могу кого-то ударить. Зачем? Вся злость ушла из меня. Я научилась находить радость в мелочах. Во вкусе хорошего хлеба. Отдыхе ног в конце рабочего дня. Кубике льда в воде. Моя жизнь постоянно протекала мимо меня, и я не замечала, насколько она бывала хороша. У меня была сестра, ветеринар или вроде того. Мне повезло найти работу. Был маленький черный кот, которого я назвала Плюшкой и кормила у дверей квартиры.

Мой поздний ночной путь домой проходил мимо нашего бывшего переулка, через пешеходный мост над железной дорогой. С вершины моста виднелись новые дома, построенные на месте бывших огородов. Называется он Кринолиновый мост, но я понятия не имею почему. Совсем не похоже на юбку. В детстве я думала, что он называется «Каролиновый мост», в честь моей сестры. Думала, что он принадлежит ей. Спрашивала ее: «Можно пройти по твоему мосту?» – И она преграждала мне проход, расставив руки, и требовала: «Скажи пароль». Я отвечала первое, что приходило в голову. «Лошадь!», или «Червяк!», или «Помидор!» Через некоторое время она медленно поднимала одну руку, издавая скрип, подобный ржавой дверце, и я ныряла под ее рукой и стремительно взлетала вверх по металлическим ступенькам, сопровождаемая оглушительным лязгом.

Топот тяжелых сапог по металлической конструкции означал, что чей-то отец возвращается домой. То ли наш, то ли чужой. Шаги всех отцов звучали одинаково. Услышав этот звук, я выбегала навстречу, надеясь угадать, несет ли он что-то для меня. Мечтала о лимонном щербете с лакричной палочкой или сахарных мышах, однако с радостью принимала фруктовые ириски и обычную лакрицу. Но если он шел понуро, с опущенной головой, поднятыми плечами и оттопыренным воротником, я поспешно пряталась подальше. Каролин не выходила посмотреть, кто идет по мосту. Если бы она делала это, я бы запомнила, правда? Но я не помню, чтобы она бывала там. Не знаю, куда она уходила.

Я спустилась по металлическим ступеням моста на тяжелых и ноющих после долгого рабочего дня ногах, уставших после прогулки от центра города, но мягкие туфли почти не издавали звуков на этих ступенях. И вообще, никто не прислушивался, как я там топаю домой во втором часу ночи. Я иногда задумывалась, каково это – возвращаться домой, зная, что кто-то ждет тебя, что пухленький малыш в спущенных носках прыгает с ноги на ногу и скачет, стараясь поймать бумажный пакет с лакомствами, который ты держишь над головой, радуясь лакричным кубикам по четыре штуки за пенс. Задумывалась, каково ему было останавливаться и покупать конфеты, и никогда не брать в магазинчике миссис Моррис сразу две сахарные мышки, по одной для каждой дочери. Хотя миссис Моррис прекрасно знала, что у него дома две маленькие девочки. Я все гадала, кем надо быть, чтобы так поступать.

Когда здесь стало так тихо?

После смены рабочего графика я совершенно перестала подрываться по утрам. Странно, но даже обычный грохот снизу – стук открывающихся железных ставень, звяканье кассового аппарата, дверной звонок, радио, разговоры женщин – больше никак меня не беспокоили. Просыпалась я теперь ближе к десяти, задумываясь, когда здесь стало настолько тихо.

И вот однажды я поняла, что мне давно не заносили почту, которая обычно приходила на адрес магазина. Поэтому около половины одиннадцатого утра в среду я отправилась туда в домашних тапочках, чтобы выяснить, в чем дело. Металлические жалюзи были спущены, но немного не доходили до подоконников, заваленных дохлыми мухами и грязных по углам. Я подняла крышку щели для писем, заглянув внутрь, увидела там стопку рекламной макулатуры на полу. Высоко крышка не поднималась, так что разглядеть что-нибудь не удавалось, но в этом и не было необходимости. И так стало ясно: все свалили. Крышка со щелчком опустилась, из щели напоследок вырвался запах помещения. Ацетоном оттуда больше не тянуло. Вместо этого ощущалась знакомая затхлость, которая появляется сразу, как только в помещении с такими огромными металлическими окнами отключают отопление и перестают там жить.

Подумав хорошенько, я осознала, что шума с первого этажа не слышала уже несколько недель. А то и дольше. В любое другое время я наверняка обратила бы внимание на внезапную тишину. Тогда я вспомнила про маленького котенка, живущего возле мусорных баков. Наверное, именно Ники кормила его перед уходом, иначе с чего бы он постоянно прибивался к бакам, выпрашивая еду? В любом месте, где собираются женщины, царит постоянный гул голосов. Им нравится включаться в чужие беседы, им не мешает фоновый шум телевизоров, радиоприемников, фенов, стиральных машин, чайников и детских криков. Постоянный женский гомон поднимался ко мне с первого этажа все время, сколько я здесь жила. «Радио-1», болтовня, смех, закипающие чайники, низкий механический гул. Мне все нравилось. Только теперь я поняла, отчего чувствовала себя странно и тревожно после смерти отца. Дело было вовсе не в его кончине. Причина заключалась в наступившей внезапно тишине.

Моя почта, вероятно, валялась среди той груды хлама, а единственный ключ имелся только у моих бывших работодателей, которым я в письменном виде пообещала никогда не приближаться к ним. Единственным открытым заведением на улице осталась букмекерская контора, и я решила зайти спросить, знают ли они, куда делась Ники, или есть ли у кого-нибудь поблизости запасной ключ. И едва я открыла дверь, как ощутила висящую в воздухе типично мужскую тишину.

Все мужчины сидели молча, опустив головы, держа купоны ставок в руках, у ног хозяев так же молча и неподвижно лежали собаки, звук громкости на больших экранах был приглушен. Приведите в такое место группу женщин, и всего через пять минут они будут точно знать, кто на кого поставил, почему выбран тот или иной фаворит и как будут потрачены выигранные деньги. Они будут радостно болеть за лошадей друг друга, поглаживать подруг по руке и говорить: «Прости, дорогая, а что ты теперь будешь готовить на ужин?» Мужчины же спокойно роняли билеты себе под ноги, словно изначально не надеялись выиграть. Даже если удача им улыбалась, они все равно никак этого не