эти мамы занимались второй работой дома, не менее сложной, тратя вдвое больше на транспорт или бензин.

Вот вам убийственный нюанс: несмотря на штрафы за минутное опоздание и потерю трехчасового заработка днем, двойные транспортные расходы, отсутствие бесплатного питания и перерывов в течение целого дня, каждая из них была невероятно, унизительно признательна за разрешение работать раздельную смену, позволяющую заботиться о детях и ежедневно видеть их после школы. Я не говорю, что каждая из сотрудниц брала раздельные смены, или что работать в таком режиме неправильно, несмотря на возможность видеть собственных детей, но скажу определенно, что мужчин в графике раздельных смен не было вовсе. Это просто информация.

Просиживая в библиотеке, я заглянула в историю вопроса о двенадцатичасовом рабочем дне. Как еще развлекаться днем в четверг в сырой библиотеке, полной бродяг, когда приходится выбирать либо оплату автобуса домой и обратно, либо покупку пищи. Оказалось, что все не так просто. Все дело было в шахтерах. Инспекторы стали осматривать шахты начиная с 1840 года, вводя законы, ограничивающие детский труд до двенадцати часов в день. Всего-то. Прямо-таки спасли ситуацию. Женщинам же запрещалось работать под землей совсем.

Что получилось: женщин уволили, дети стали зарабатывать гораздо меньше, семьи столкнулись с голодом. Магазины, где они покупали продукты, принадлежали тем же людям, что платили зарплату, и цены устанавливались так, что денег на покупку продуктов хватало только в том случае, если работала вся семья. Поэтому женщины попросили вернуть рабочие места. Шахтовладельцы согласились, но с оговоркой: если придут инспекторы, они нас оштрафуют, поэтому мы вынуждены придерживать средства на случай штрафа. Вы можете вернуться под землю, только придется коротко постричь волосы, переодеться в мужскую одежду и довольствоваться половиной прежней оплаты. Это при том, что изначально женщинам и так платили вдвое меньше, чем мужчинам. И они согласились. Согласились, потому что половина буханки лучше, чем никакого хлеба вовсе.

Читая это, я мысленно разговаривала с отцом, а он мягко хмыкал низким голосом и похлопывал меня по руке – я сидела напротив него в кресле. Он бы сказал: «Ага, ага. – И добавил бы: – Ты смышленая девочка, Стефи. Тебе стоит держать ухо востро. Им не нравятся умные». Под «ними» подразумевались все остальные, другие, чужаки, против которых приходилось бороться. Я огляделась в библиотеке, увидела нескольких бродяг с газетами в руках и попыталась угадать, кто из них только делает вид, что читает. Захотелось подойти к ним и прочитать вслух интересные статьи, притворяясь, что делаю это исключительно для собственного удовольствия. Кто бы подумал, что можно скучать по такому занятию? По действию, которое не осознаешь, пока его выполняешь.

Некоторые из них ходили в старых замшевых куртках, как у отца, и меня цепляло – эти их ссутуленные плечи, манера двигаться, склоненные головы, взгляды, выражающие дискомфорт и неуместность. Иногда я просто сидела и смотрела на них, слушая мягкое мурлыканье голосов, ага, ага. Я была рада иметь работу, потому что, когда библиотека в пять часов закрывалась, мне было, куда идти, у меня имелось занятие, которое не позволяло превратиться в одну из них.

Даже когда мне вручали чуть теплую тарелку еды и сообщали, что у меня десять минут на быстрый перекус в подвале и бегом обратно к своему сектору, когда снимали сорок пять минут зарплаты в день за обязательные перерывы, которыми я не пользовалась, когда в конце месяца руководство доставало из закрытого сейфа наши чаевые, и половина их исчезала якобы на возмещение убытков от наших ошибок, когда повара обзывали меня жопоротой за неправильное произношение иностранных блюд, а молодые девушки смеялись над моим пухлым животом под фартуком, я все равно была благодарна.

Больше, чем деньгам, я радовалась тому, что мне удавалось отвлечься, что для успешного выполнения каждого задания необходимо было сконцентрироваться. Мне было нужно держать в голове одновременно такое количество вещей, что на посторонние мысли в ней просто не оставалось места. Надо было следить за своей речью, сохранять спокойное и приятное выражение лица. Надо было помнить, как сервировать столы, какие ножи приносить, какие соусы заказаны гостями на террасе, как вводить заказы в неисправную систему компьютера и куда идти проверять, дошел ли заказ до кухни. И что делать, если он не пришел. И когда я приезжала домой поздним ночным автобусом и вынуждена была долго топать пешком от остановки, потому что местные маршруты давно перестали функционировать, а еще предстояло постирать одежду на завтрашний день, я испытывала благодарность за усталость, охватывающую меня. Я была слишком утомлена, чтобы чувствовать что-либо еще.

Я читала увольнительное уведомление от химчистки, соглашение не подавать иск, подписанное в обмен на отказ рассказывать о причинах прекращения трудовых отношений или обращаться за консультацией по дальнейшим планам, счет из похоронного бюро, письма с собачьего трека, извещающие о задолженности за месяцы содержания в питомнике и ветеринарных расходах, письменный счет на гербовой бумаге клуба за поминальный обед, и просто запоминала все это, пока искала работу, а затем на протяжении двенадцати часов напролет перекладывала в холодильник памяти. Еще я иногда ходила в реабилитационный центр, брала компьютер, если до смены появлялось свободное время, и обнаруживала, что Каролин мне ничего не написала. Со временем я перестала беспокоиться и больше не видела смысла туда приходить. Кэтлин была права. Зачем ей все это?

Большинство клиентов нравились мне. Я никогда раньше не общалась с людьми из высшего общества, кроме социальных работников и врачей. Большинство из них совершенно не обращали на меня внимания, и это было нормально. Некоторые могли вести разговор о предстоящей лыжной поездке или арендуемой вилле на Менорке, и между делом интересовались: «Вы уже решили, чем займетесь в отпуске?», а я отвечала: «Обычно я езжу в Дарем навестить сестру». Хотя вообще-то я в жизни никогда не бывала дальше Лландидно. Затем они спрашивали, понравился ли мне тамошний собор, и я говорила: «Не имела возможности его оценить, честно говоря. Обычно мы гуляем с собаками. У нее собаки-спасатели, она ветеринар». И эти гости начинали рассказывать мне о своих животных, даже просить совета, так как моя сестра – профессионал. Они смотрели на меня иначе, когда я упоминала, что у меня есть сестра-врач. На меня смотрели не как на полную дуру.

Я слышала, как сотрудники спрашивали друг друга: «Почему она здесь работает в таком возрасте?» В итоге они пришли к выводу, что я скрываюсь от мужа после неудачного развода, прячусь от кого-то. Я не считала нужным исправлять их мнение. Их версия меня устраивала.