порой вырываясь на свободу. Он мягко пенял ему, тогда Эдвард со смущенной улыбкой смотрел в окно или книгу перед собой, но все равно видел лишь грядущий йольский бал. Точнее то, как он поговорит с невестой и отцом. И как сразу все переменится к лучшему.

Оставалось дожить до Йоля. К счастью, в Дин Эйрин хватало интересного, и это интересное вовлекало Эдварда. Например, омела.

Четыре года назад Эдвард стал одним из свидетелей возрождения друидов, а потом – очищения от клеветы их репутации. Когда-то считалось, что друиды проводили жестокие кровавые обряды, убивая людей, а их магия вредна и опасна. Тогда их традиции сначала запретили, а потом и забыли. Но оказалось, что их оболгал и чужими руками уничтожил тот, кто ценой их жизней разрушил мост между мирами на четыреста лет, так что магия, что приходит в мир людей из мира ши, ослабла. Это сделал преступник Горт Проклятый в своей жестокости и гордыне.

За четыре года многое изменилось. Друидическую магию, собирая ее по крупицам, уже преподавали в Дин Эйрин на курсе ритуалистики. И сам ректор Дин Эйрин со своим учеником и ближайшим помощником Стенли Рэндаллом воссоздали ритуал срезания йольской омелы с ветвей величайшего из дубов. Огромный дуб, выращенный из ветви уничтоженного четыреста лет назад священного дерева, теперь рос поблизости от входа в ферн – проход между мирами. Он соединял собой все миры нерасторжимо и на века.

Эдвард сам попросился участвовать в ритуале срезания омелы, узнав, что ее отправят на тот самый большой йольский бал:

– Я же в любом случае поеду во дворец! Так почему бы и не в компании самого почетного куста в королевстве?

В назначенный день пришлось проснуться задолго до рассвета, потому что к полудню надо было уже стоять под дубом, а ферн не так уж близко от университета. Эдвард выбрал самый теплый плащ. Снег пока не лег, но земля под ногами промерзла и украсилась узорами инея. Лиценциат Стэнли Рэндалл и еще один помощник из старшекурсников уже стояли с фонарями у конюшни, ожидая, когда им выведут лошадей.

Фонари мерцали в темноте, луны видно не было вовсе, и лошади опасливо фыркали, косясь на очертания деревьев и камней. Эдварду было тревожно, будто он ехал по пустоте, из которой лишь в свете фонаря выплывает то кусок дороги, то ветка дерева или очертания куста. Время без времени, поворот в темноту, предзимье. Время страшных сказок, время морока. Вроде бы проще не бывает – город, деревенька, поля, лес, мост через реку и холмы. Но стоит уйти свету – и они наполняются предчувствием опасности. Каждый шорох кажется звериным шагом, каждая тень – чудовищем.

Заметив, что его спутники притихли, а лошади нервно прядают ушами, держась подальше от краев дороги, Рэндалл начал песню. Эдвард подхватил мелодию, и в этом нестройном хриплом пении пришла особая магия, магия человеческого веселья. Как можно бояться, представляя себе простака Генри, который торопится на ярмарку?

На ярмарку Генри собрался пешком,

Ой-ей, ой-ей, собрался пешком.

Леском за леском, лужком за лужком

Он к городу топал с огромным мешком.

Ах что же, ах что же у Генри в мешке?

Ой-ей, ой-ей, у Генри в мешке?

Все то же, все то же, что и в кошельке,

Но в город зато идет налегке.

Зачем тебе, Генри, дырявый мешок?

Ой-ей, ой-ей, дырявый мешок?

Дальше песня разделялась на голоса. Рэндалл сурово спрашивал Генри про мешок, про то, что он решил купить на ярмарке, чем собирается платить, а Эдвард и его спутник на разные голоса отвечали. У песни этой было куплетов пятьдесят, не меньше, в которых слушатель узнавал такие мелочи из жизни Генри, которых порой не знал и не хотел знать о собственном брате. Если песня вдруг кончалась, а дорога нет, разрешалось придумывать свои варианты вопросов и ответов.

Эдварду вдруг стало интересно – а если этот Генри действительно существовал, на каком вопросе он бы просто дал вопрошающему в глаз и отправился на ярмарку в тишине? Но о таком варианте песня умалчивала.

На рассвете заметно похолодало, но ехать стало веселее. Трава по бокам дороги так и белела изморозью, над рекой клубился туман. Пахло снегом. Почему-то многие считают, что особые моменты, ритуалы, церемонии должны быть торжественными, как королевские приемы, но Эдвард понимал, что песня, фляжка с вином, жующий пирожок с капустой спутник настраивают на праздник куда лучше светской беседы. А значит, и на праздничный ритуал.

Омела лохматыми зелеными шарами виднелась издалека на голых дубовых ветвях. Йоль – суровое время. Мало кто из живых берется противостоять зиме, не засыпает и не прячется от грядущих морозов. Человек как раз из таких, упрямых, стремящихся к вечной если не жизни, то хотя бы памяти. Зеленые листья и белые ягоды омелы напоминали о том, что и в самое темное время есть надежда. Даже если мы не переживем эту зиму, лето настанет.

Но лучше, конечно, пережить.

Рядом с дубом было неожиданно тепло, даже трава оставалась зеленой, не жухлой, не тронутой морозом. Видимо, теплое дыхание ферна тянуло из междумирья влажный туман. Лошадей привязали, не доходя до места, они всегда отказывались идти дальше, за холм. Дорогу к дубу, как и простаку Генри, ритуалистам предстояло пройти пешком.

Рэндалл подвесил к поясу тот самый серп, которым пользовались друиды в древности и который в свое время был избавлен от скверны убийства проливной дождевой водой. Теперь он использовался только для того, чтобы срезать омелу, для чего и был создан. Бледное предзимнее солнце смотрело ласково. Смотрело, как Рэндалл достал из котомки свежий хлеб, разломил его, бережно уложил у корней дерева. Вылил под корни молоко, и оно медленно впиталось в промерзшую землю, передавая ей тепло человеческого дома. Как трое ритуалистов встали напротив могучего дерева и начали ритуальную песню.

Это было то, за что Эдвард больше всего любил ритуалы. Ощущение себя частью чего-то большого, порой огромного. Он становился частью круга, частью мира, четко зная, что делает и зачем. В обычной жизни Эдварду этого слишком часто не хватало.

Потом Эдвард и второй юноша растянули под одной из дубовых ветвей белый плащ с вышитыми на нем золотыми узорами – листьями дуба. Младший принц восхищенно наблюдал, как Рэндалл ловко забирается на дерево, садится на ветку верхом и одним движением серпа срезает зеленый шар, пушистый и легкий. Это не убивало омелу, лишь