снимало с нее лишнее. Праздник начинался здесь, в тихом холмистом уголке, куда не заглядывал даже северный ветер.

Только одно неприятное чувство не оставляло Эдварда. Будто кто-то наблюдал за ним оттуда, из темноты прохода между большими камнями, где начиналась пещера, ведущая в междумирье. Ворота, сегодня снова открытые настежь.

* * *

Семейство Горманстонов собиралось на йольский бал бурно. Герцог и герцогиня накануне вечером крупно поссорились, и теперь отец Эпоны, как умел, извинялся перед женой. Это означало, что он мрачно молчал, а на каждый вопрос отвечал «как будет угодно моей драгоценной супруге», не слушая. Фарлей был угрюм, трезв, и от золотой вышивки и тесьмы на его одежде слепило глаза. «Тоже мне, йольское солнышко», – подумала Эпона.

В ее голове бесконечно звенел звонкий голосок Беатрис, которая обсуждала, как важен в этом году зеленый цвет, и сокрушалась, что муж отказался от зеленых деталей наряда, а значит, и от счастья в будущем году. Даже гадалкам из пэйви не пришло бы в голову связывать цвет одежды на балу с удачей. Тем более на год. Но жена брата не училась в Дин Эйрин, так что в ее голове смешивались советы модниц и самые нелепые слухи о том, как работает магия. Все равно было хорошо, что она отвлеклась от смерти Алисы.

Чтобы разместиться удобнее, ехали на двух каретах, в одной – герцог с сыном, во второй – три дамы. Мать сделала Эпоне сомнительный комплимент, который можно было перевести с великосветского языка как «сегодня ты больше похожа на женщину, чем обычно». Эпона решила считать это одобрением, тем более что действительно выглядела хорошо и знала это. Темным волосам подходил терракотовый оттенок шелкового платья, теплый, как огонь в камине или свежевыпеченный хлеб. Эпоне всегда нравились коричневые оттенки, но так часто одевались простолюдины, а герцогской дочери не подобало быть блеклой. Мать предпочитала королевский синий, и ткани для ее платьев красили лазуритом, который привозили торговцы из Магриба. К счастью, в этом году Эпона смогла отстоять свое мнение, во многом из-за неожиданной поддержки отца, буркнувшего жене: «Да пусть идет в чем хочет», и Беатрис, подхватившей: «Милой сестрице известно, что нравится ее жениху, прошу, матушка, позвольте ей».

Эпона неожиданно для себя радовалась, что помолвлена. Она была уверена, что Эдвард избавит ее как от назойливых вопросов, так и от мастеров соблазнить девушку, в которую, как они уверены, никто не влюблен. Эти дамские угодники раздражали Эпону с самого первого ее бала. Они принадлежали к обедневшим знатным семьям и с лицами охотников подхватывали девицу, выдавая сонеты поэтов прошлого века за свои, кружа ее по залам и саду, изображая прекраснейшего из кавалеров. За глаза же смеялись с приятелями, как «выгуливали кобылу» ради приданого. Когда она пару раз продолжила «только что сочиненное в восхищении от ваших сияющих глаз стихотворение», от нее подобные типы отстали все разом. А потом отец объявил о помолвке с принцем, и та защитила ее от любых ухаживаний.

Ее немного беспокоили последние письма из Дин Эйрин. Между строк о ритуалистике, о приятелях, о делах Эшлин, которая так и не научилась грамоте, поэтому просила Эдварда написать пару строк названой сестре, об осенних холодах, она читала напряженное ожидание. Младший принц слишком часто вспоминал их прошлые приключения и упоминал о том, что нынешний Йоль будет особенным. Эпона устала от гаданий и решила, что принц сам все расскажет, но надеялась, что «особенным» в понимании Эдварда значит что-то лучше, чем предложение отправиться спасать мир прямо в бальном платье.

У королевского дворца стояли кареты со знакомыми гербами. Высшее общество Далриат собиралось на главный праздник. Отметить возвращение солнца и зажечь в сердцах новый огонь нового года. И обсудить новые сплетни, конечно же. Как без этого?

Четыре года назад в привычные традиции празднования Йоля ворвались новые веяния. Перед йольской ночью во дворец для украшения торжественно привозили омелу с Дуба-между-мирами. За этой самой омелой специально посылали карету королевской почты, которая неслась от университета в столицу во весь опор, а на каждой станции ей меняли лошадей. Вечнозеленая омела символизировала жизнь вопреки зиме. Она росла в виде шаров выше головы человека, значит, напоминала о солнце, хоть зеленое солнце было бы смелой фантазией. А декабрьские ягоды делали ее еще и пожеланием плодородия даже зимой. Во времена друидов под омелой целовались приглянувшиеся друг другу мужчина и женщина, прося зеленый шар, чтобы союз их был благословен стойкостью, теплом и ребенком.

Сегодня с венками из омелы и должен был приехать Эдвард. Он писал, что Стэнли Рэндалл, которого ректор Бирн все больше посвящал в управление университетом, видно, готовя себе достойную смену, взял его с собой. И что жаль, что нельзя пригласить на бал новых приятелей Эпоны по учебе. Эпона улыбнулась, представив себе рыжего Конайре, который приглашает на танец какую-нибудь из девиц Мэйвинтер. Он бы точно от смущения выпрыгнул из воротника.

Гости собирались в парадном зале, переговаривались, любовались изящными букетами сухоцветов, венками из еловых веток и серебряных лент, затейливыми подсвечниками, ветками остролиста с яркими каплями алых ягод. Отец сразу отошел к мужской компании, которая обсуждала корабли из страны Мин и спорила, чей флот мощнее. Фарлей стоял рядом с женой, похожий на солдатика из мальчишеских игрушек, «кочергу проглотил», как сказал бы Чибис. Их одна за другой, нежно беря Беатрис за руки, приветствовали соучастницы собраний у графини Мур.

Сама графиня тоже была здесь, как обычно, пышно разряженная в темно-алое и вишневое. Она смотрела в глубину темнеющего сада и отражала на лице не просто спокойствие, но спокойствие самодовольное. Это при том, что каждая вторая дама хотя бы раз обернулась и окинула ее таким взглядом, будто у графини вырос хвост.

А потом в зал вошел магистр Мандевиль, и Эпона почувствовала, как на мгновение повисло молчание. Занятые до того разговором гости поворачивались и застывали, поедая его глазами с тревогой, сочувствием, жадным любопытством – кто как. Глава королевской инквизиции, столичный щеголь, он явился сегодня в скромном темном колете без украшений и с траурной белой повязкой. Он выглядел как человек, недавно потерявший супругу, и многим было известно, с кем он жил последние восемь лет. И кем была эта женщина.

За руку магистр Мандевиль вел рыжую девочку лет восьми, хорошенькую, как куколка, с пышной по-взрослому прической. Ее зеленое богатое платьице тоже было украшено траурной повязкой выше локтя. На большом йольском балу обычно было мало детей, для них устраивался отдельный, через одно утро, бал восходящего