А про Дин Эйрин – ты училась там всего пару месяцев, так что это не повод смотреть свысока, – рыжая ответила такой же усмешкой. – Предлагаю не ссориться, Эния. Мы сможем поделить Морана и ключ, я уверена. А пока мы нужны друг другу.

– Конечно, Алиса, дорогая моя. – Эния улыбнулась теперь нежно и дружелюбно. – Но постарайся не расстраивать больше мои планы. Все случится в свой срок. Неудачный шаг – и твой покровитель не спасет даже тебя, не говоря уж о нашем общем деле.

Она села рядом:

– Научи лучше меня своим секретам. Верно ли, будто ты смешиваешь глину с жирными сливками и наносишь это снадобье на лицо? Ты выглядишь такой юной…

Зеркало отражало их, очень красивых, все еще разных, все еще похожих. Семь свечей, выставленных перед зеркалом, бросали дрожащие блики, подсвечивая то одно, то другое лицо. Легкий сквозняк – и лицо Алисы оказалось в тени. Словно скрытое темным облаком.

* * *

На нижней палубе джонки было уютно, как бывает только в доме. Это и был дом. Гости сидели на циновках, это оказалось не так и удобно с непривычки, пришлось скрещивать ноги. Семья Ван и команда джонки – Эпона не разобралась сразу, кто кому кем приходится, – действительно оказалась улыбчива и гостеприимна. Словно они принимали не вымокших перепуганных девиц из недорогого веселого дома вперемешку с учениками курса инквизиции и одним… ладно, двумя принцами то ли инкогнито, то ли уже не очень, а любимых, давно не виденных родственников. Не все, правда, говорили на далайни. Барышня Ван – Ван Линфэн – вместе с седовласой, все время улыбающейся маленькой женщиной, которую именовала Пятой Тетушкой, принесли всем одеял, раздали в маленьких расписных чашках невиданного жареного цыпленка в меду и фруктах, пряно пахнущий рис, острейшие, как маленький пожар во рту, овощи. Еда заканчивалась мгновенно, и так же мгновенно приносили еще. Странный напиток страны Мин – «чай» – разливал в совсем уж маленькие нежно-голубые чашечки старик-лекарь, назвавшийся Ван Цинлун. Сначала он выложил в отдельную посудинку в форме морской раковины нечто вроде сухой травы и дал понюхать всем по кругу, и только потом принялся заваривать эту траву, переливая и шепча, словно говорил с чаем. Пахло горьковато и немного цветочно.

Пока старик рассказывал о чае, принц Эдмунд мрачно смотрел на брата и Эпону. Выходить во время рассказа и церемонии заваривания чая явно было бы невежливо.

– Ты можешь объяснить гостям, что сделала на воде, А-Фэн, – то ли разрешил, то ли приказал старик, и Ван Линфэн заговорила:

– Эта слабая заклинательница испугалась за друзей своих друзей и за корабль тоже. Пусть он принадлежал дурному человеку, оставившему там огненную ловушку, но у корабля тоже есть душа и судьба, и наблюдать за его смертью тяжело. Отец этой заклинательницы давно ушел к предкам и наблюдает за ней оттуда, но он оставил подарок, искусную шпильку, а в ней доброго духа – хранителя. Отца звали Ван Байху, белый тигр, и хранитель имеет вид белого тигра.

Она улыбнулась. Эпона подумала, что минская девушка невероятно красива со своими блестящими, как черное зеркало, волосами, фарфоровым личиком в форме сердечка, удлиненными глазами, вытянутыми к вискам, и постоянной ласковой улыбкой.

Принц Эдмунд, кажется, разделял ее мнение.

Когда чашечки с поклонами передали уже по третьему разу и Ван Линфэн с Пятой Тетушкой пообещали принести разные необычные для Далриат сладости, принц Эдмунд подал знак брату и Эпоне. С неожиданно умелым поклоном в духе Мин он извинился перед хозяевами и вышел на верхнюю палубу. Эдвард и Эпона последовали за ним.

– Будет хорошо, если вы оба не скажете ничего отцу, – сказал он без прелюдий.

– Будет хорошо, если ты впредь вовремя станешь рассказывать мне о своей личной жизни, – заметил Эдвард. – Я твоим доверием не злоупотребляю, знаешь ли.

– Замечу, братец, что и о твоих приключениях в платье я заранее не знал.

– Он заранее тоже не знал, – заступилась Эпона. – Ваше Высочество…

Наследный принц махнул рукой:

– Можно уже без этикета. Мы не на балу.

– Хорошо. Вы давно их знаете?

Она хотела спросить немного другое, но сдержалась.

– Года полтора. Они прибыли сюда с шелком и перцем, и кое-кто обвинил А-Фэн во вредном колдовстве. Кое-кто завистливый. При дворе был магистр Эремон, я попросил его помочь, и он помог. А я стал приходить на джонку. Мне…

Он помолчал, подбирая слова.

– Мне всегда хотелось путешествовать. Море. Далекие страны. Корабли. Я бы, как они, мог на корабле жить и не сходить на берег совсем. Мне по ночам море снится.

– Ты тоже не хочешь корону, – понял Эдвард. Старший брат не ответил – зачем говорить очевидное.

– А кое-кто завистливый… мы с Эпоной ведь ее знаем?

– Знаете. Эния Магуайр, фрейлина. Скользкая девица. Но сестра от нее без ума.

Все трое помолчали. Эпона вспоминала, что именно она когда-то пристроила свою бывшую компаньонку и единокровную сестру в свиту принцессы, повинуясь душевному порыву. Вот он, результат.

– Брат, Линфэн знает, кто ты? – неожиданно спросил Эдвард.

– Нет. Она думает, я просто сын одного из придворных.

– Скажи ей, ладно? Тогда вместе решите, что делать. По-честному.

– Скажу. Но не сегодня уже.

Наследный принц посмотрел на Эдварда, на Эпону, помолчал, потом улыбнулся:

– Я за вас обоих от души рад. Завидовал бы, но завидовать Эдви не умею. Хорошо, что вы есть друг у друга.

* * *

Дядюшка Том почти на руках вытащил сонную Эпону из кареты и повел в темный особняк. Когда напряжение спало совсем, она поняла, как устала в этот безумный день и вечер, как болит все тело после короткого боя на пристани, карабканья на борт когга, непривычного сидения на циновке.

Она уже предвкушала, как разденется без служанки и упадет в кровать, когда осознала, что в зале горят свечи. Голос отца окликнул:

– Поди сюда, дочь.

Эпона тяжело вздохнула и послушалась. Отец сидел подле камина за низким столиком, с кружкой в руках. Указал ей место напротив себя:

– Сядь. Поговорим. Можешь выпить.

Перед ней оказалась вторая кружка. Горячее вино с пряностями.

– Я не хочу пить.

– Как знаешь. Послушай меня. Скоро ты выйдешь замуж, и отвечать за тебя станет муж. Но пока ты живешь в моем доме, ешь с моего стола, и отвечаю за тебя я. Так?

– Я сама за себя…

Кулак отца ударил по столу.

– Молчать! Ты сама – еще не сама. Выйдешь замуж, родишь и овдовеешь – вот тогда скажешь «сама». Не раньше.

Эпона вскочила на ноги. И тут же поняла,