что не сможет возразить против главного. Она живет в доме отца. Она ест с его стола. Она приехала в его карете, и старый Том – его слуга.

И у нее нет возможности гордо повернуться спиной и выйти в мокрую ветреную ночь. Нет сил.

– Вот и молчи, – кивнул отец. Отпил из кружки. Посмотрел на Эпону и заговорил мягче: – Ты могла предупредить? Не Тома гонять, так мальчишку любого из таверны за пару монет отправить. Могла сказать, где ты, что с тобой, когда ты вернешься?

– Отец, я, – она растерялась. – Я же сама не знала. Мне в голову не пришло…

– Что мы не знаем, где ты? Что я ночью поднимаю с постели магистра Кейна? И только от него узнаю, что вы ловили преступника, а потом отправились на джонку?

Эпона села. Отпила вина:

– Отец, простите меня. Я поступила плохо. И… спасибо, что не магистра Мандевиля. Он бы своими разговорами меня…

– Магистр Мандевиль был слишком занят вечером и будет занят ночью.

Эпона посмотрела удивленно. В интонации отца было нечто странное. Он не сплетничал, нет. Другое.

– У вас завтра нет занятий. Отсыпайся, я прикажу подать завтрак в твои покои. Сегодня вечером убили Алису Хей. Ближайший день ваши наставники будут заниматься только этим.

Эпона не сразу поняла. Потом вспомнила.

– Рыжая? Из круга графини Мур? Я не знала ее фамилию и видела только однажды. Но… чем она так важна, что у нас не будет занятий?

– Не с девицей, еще и просватанной, вести бы такие разговоры. Но все равно узнаешь. Она любовница магистра Мандевиля, давно и прочно. А до того сменила двух или больше покровителей. От кого-то из них у нее дочь, может, и от Мандевиля. И убили ее магией.

Эпона просто смотрела на отца, пытаясь уложить в голове услышанное.

– Допивай и иди спать. И никогда больше не делай так, как этим вечером.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Глава десятая. Большая йольская беда

Так безумно начавшийся ноябрь выдался холодным. По ночам часто шел снег, в утреннюю промозглую темень все тяжелее было выходить. Под ногами хрустела прихваченная инеем сухая трава. Страшно мерзли руки.

К расследованию смерти Алисы Хей учеников не подпустили, как они ни просили. Беатрис плакала по Алисе как по лучшей подруге, Эпона ее жалела, но даже жалеть сил толком не хватало. Наступило то самое темное время года – от Самайна до Йоля – когда жизнь словно в черном густом тумане. Трудно проснуться. Трудно шевелиться. Трудно говорить. Хочется спать, спать, спать. Пробуждением от этого состояния для столичной знати Далриат всегда был большой йольский бал, так что после учебы Эпоне приходилось мерить платья и вежливо обсуждать с матерью прическу. Зато на учебе разговоры были интереснее и приятнее. Первоначальный лед между ней и соучениками растаял совсем.

Эдвард вернулся в Дин Эйрин. Он со смехом вспоминал и пересказывал свои приключения в Самайн, учился, ходил вечером в «Королевский лосось» с кучей приятелей – и понимал, что все больше скучает по невесте. Теперь она не забывала отвечать на письма, будто та ночь на набережной, а потом на гостеприимном корабле торговцев империи Мин стала в их жизни важной чертой, за которой симпатия превратилась в близость. Общее дело, общий страх, общая боль, общая радость.

Разве не это на самом деле называется любовью?

Эдвард не знал. Он знал только, что перебирает воспоминания, как ее руки касаются его кожи, как пахнут ее волосы и как ей на самом деле уютно в его объятиях. Перебирал и ждал Йоля.

Время летело быстро. Может, виной тому был уменьшающийся день, в который юные ритуалисты пытались впихнуть как можно больше учебы. Не все ритуалы было возможно делать в полутьме. Но и рано наступающими вечерами студенты не скучали.

Заседая в «Королевском лососе» за кружкой горячего вина, бакалавры бурно выбирали йольского коня и его свиту. У конской должности было множество плюсов и только один минус – деревянная голова, внутрь которой помещали свечу, была очень тяжелой, и к концу прогулки по городским улицам начинали отваливаться руки.

Эдвард предложил собраться очередным вечером и зарядить артефакт, который заменит свечу. Долго, конечно, возиться. Но если хотя бы вшестером, то заряда хватит на день, а то и дольше. Ему же не взрываться предстоит, а просто мерцать таинственным светом в пустоте деревянных глазниц. Гриву этому коню переплетали тем временем девушки из младших, меняя выцветшие ленты и тесьму на новые, яркие, с бубенчиками.

Йольский конь, накрытый простыней, ходил в самый праздник по городским домам, а его слуги стучались в окна и двери, распевая песню. Потом просились войти. Отвечали им хозяева, высовываясь в приоткрытую дверь или окно, обязательно в рифму. И по традиции отказывали. Так и препирались в стихах, пока не заканчивались рифмы или терпение. Потом, если последнее слово оставалось за конем, всю ватагу приглашали отведать чего-нибудь к столу, а если побеждали хозяева, то просто угощали компанию пирогами и сидром. Студенты победнее обожали эту традицию особенно и рассказывали байку про то, как некий Фил из бродячих пэйви успел пройтись по сто одному двору, везде пообедал, да еще и унес под лошадиной простыней корзину снеди, которой хватило на всю мужскую коллегию.

Сам младший принц никогда не встречал Йоль в университете, его ждал большой королевский бал в столице, самый роскошный в году и невыносимо для него скучный. Он тоскливо оставлял здесь бурное веселье, друзей, немудрящие забавы, после которых чувствовал себя хмельным, объевшимся, охрипшим от песен и не по-зимнему счастливым, даже если за окном сыпал дождь пополам со снегом. Во дворце все было иначе. Церемония длиною в день, каждый момент которой расписан, а между официальными поздравлениями надо успеть потанцевать.

Но сейчас он впервые не жалел об этом. Потому что на балу будет Эпона. Они сядут рядом, ведь они жених и невеста. Они будут вместе танцевать. И пойдут погулять между танцами и переменами блюд.

Сердце Эдварда замирало от мысли о том, что он задумал. Есть решения, которые принимаешь долго и мучительно, и каждый день промедления будто откусывает от тебя по кусочку. А есть те, что вдруг ударяют в голову, и ты стоишь, оглушенно хлопая глазами, и пытаешься понять, как раньше-то не додумался до этого? Магистр Бирн все чаще замечал, что его ученик не всегда может сосредоточиться и что-то вертится в его мыслях,