— Mon Dieu, — с фальшивым ужасом воскликнул француз, поднимая руки. — Шляхтич так гневается! Может, ещё и водки мы ему не долили?

Одно слово, другое, третье. И каким-то удивительным образом Антону Степановичу удалось переключить гнев иностранцев друг на друга, самому оставшись в стороне. Холл взорвался. Немец, оскорблённо, рявкнул что-то резкое на родном языке в адрес поляка. Польские солдаты, услышав крик на своего офицера, сгруппировались, отвечая на немецкие выкрики. Кто-то из русских охранников попытался встать между ними, крича: «Господа, успокойтесь! Прошу вас!».

Голоса слились в оглушительный, многоязычный гвалт. Слышались польские проклятия, немецкие командные окрики, французские сарказмы и русская матерная увертюра. Кто-то схватился за шокер, кто-то — за кобуру. Адъютант-англичанин в стороне, бледный как полотно, в ужасе говорил в рацию: «Код красный, межсоюзнический инцидент, требуется срочное вмешательство командования!».

Голубев пристально, с замершим сердцем, наблюдал за тем, как пока этот идеальный шторм из взаимных обид, старых исторических счётчиков и профессионального высокомерия бушевал в центре холла, Антон Степанович отполз в сторону. Охрана, тем временем подобрала его дипломат. Открыли.

Е два не столкнулись лбами, когда заглядывали в открытый чемодан. Но тот оказался набит грязным тряпьём. Немец брезгливо пошерудил там тростью.

— Пусто.

Пока все были отвлечены спорами и досмотром дипломата, Антон Степанович слился с толпой перепуганных и заворожённых штатских сотрудников, и будто растворился в воздухе. Его лицо, такое знакомое пять минут назад, стёрлось из памяти. Если бы кого-то из иностранцев спросили, с кем они только что ругались они бы только пожали плечами: «Какой-то русский технарь… из архивов, кажется…».

Скрип двери был настолько тихим, что Голубев услышал его уже постфактум, когда в проёме возник тот самый Антон Степанович. На груди бейджик "Туполев А. С.

— Сергей Петрович Голубев? — голос у Антона Степановича Туполева в жизни был приятным, немного хрипловатым. — По наряду. Профилактика узла синхронизации эфирных часов перед спецтрансляцией. Не помешаю?

— Да, да конечно, проходите! — Голубев оторвал усталый взор от монитора и махнул рукой. Он ни слова не понял из того что сказал Туполев, но взвешенный тон и уверенные действия показывали — этот человек знает что делает.

— Наблюдал за вашей… За вашей речью. Случайно конечно… — Голубев замялся, покраснев, махнул на экран монитора. — Хочу что бы вы знали что я вас поддерживаю. Но с вас так просто не слезут теперь. Нажалуются…

— Спасибо за поддержку. — кивнул Туполев. — Любой образованный человек понимает что происходящее — полный бред. А что касается взять меня… Пусть попробуют! Не выйдет! — Туполев решительно сжал кулаки.

Сергей Петрович согласно кивнул. Попытался сосредоточиться на работе, но взгляд снова скользнул на окно монитора внутреннего наблюдения, где в холле две группы «гостей» — теперь уже немцы и французы — что-то горячо выясняли, тыча друг в друга пальцами.

— Совсем обнаглели, — вдруг вырвалось у Голубева, будто само по себе, в пустоту. Он даже не думал, что говорит вслух. — Как звери в клетке. И нас, своих, за людей не считают. Как будто мы тут не работать пришли, а на каторге отбываем.

Из-за стойки с оборудованием послышался сочувственный, понимающий вздох.

— С шестым сервером аккуратней. Там кабель питания барахлит. — бросил Голубев, короткий взгляд на Антона Степановича.

— Будьте спокойны. — продолжая работу ответил Туполев. Его движения были точными, быстрыми, но не суетливыми. Он не лез в душу, не задавал глупых вопросов. Просто делал своё дело, временами что-то напевая под нос — старую, забытую, вызывающую приятную ностальгию мелодию.

Небольшая пауза.

— Ох, Сергей Петрович, да что вы… Это ж не работа, а унижение ежедневное. — Голубев обернулся. Туполев, не прекращая что-то подкручивать отвёрткой, качал головой.

— У меня сын в погранвойсках служил, на Дальнем Востоке. Так там хоть понятно кто враг, а кто свой. А тут… Вон, с утра поляк у меня мультиметр из сумки вытряхнул. Говорит, «а вдруг бомба». Я ему говорю: «Сынок, если я захочу тут что-то взорвать, я на твои уставные мозги посмотрю — они и сдетонируют».

Голубев фыркнул, и впервые за день на его лице дрогнуло подобие улыбки.

— Вот именно! Мозги… У них у всех, прости господи, комплекс какой-то. Одни — что они Европа и цивилизация, другие — что они наследники рыцарей, третьи… Ну сами знаете. А мы для них — дикие медведи, которым объясняют, где миска.

— И самое обидное, — подхватил Туполев, вылезая из-под стола и протирая руки салфеткой, — что наша-то «хозяйка»… — он многозначительно кивнул в сторону потолка, — им эту миску и передала. Сама в руки дала. И сказала: «Смотрите, а то они сами не умеют». Вот где соль-то, Сергей Петрович.

Разговор пошёл сам собой, как по накатанной колее. Голубев жаловался на идиотские инструкции, на запрет проверять материал. Туполев кивал, вставлял точные, едкие комментарии, которые попадали в самую суть. Голубев говорил о позоре, о том, что страну на пороге войны распродают. Туполев вздыхал и рассказывал про деревню, где его сестра живёт, куда уже приехали «консультанты» из-за рубежа под видом агрономов — землю скупать. Они сходились во всём. Абсолютно. Любое мнение, по любому вопросу совпадало идеально. Голубев мог начать мысль, а Туполева подхватывал, заканчивал, и ещё вворачивал какое-нибудь острое словечко, да такое, что попадало в самое «яблочко».

— Вот смотри, — Голубев, уже разгорячённый, тыкал пальцем в портрет на стене. — Она думает, что всё контролирует. Но это же…

— … Иллюзия контроля, — плавно закончил Туполев, подливая Голубеву холодного чаю из своего термоса. — Она сама в клетке, которую себе построила. Только клетка бархатная, с гербами. А снаружи — те, кому она продалась. И они скоро потребуют свою долю. Не сомневайтесь.

— И ведь народ всё видит! — воскликнул Голубев.

— Видит, да молчит, — мрачно добавил Туполев.

— Потому что голоса нет. — вставил Голубев.

Они сидели в наступившей тишине, двое технарей в запертой комнате, и это молчание было красноречивее любых слов. Голубев чувствовал, будто знает этого Туполева сто лет. Такого родства мыслей он не ощущал даже с самыми близкими родственниками.

— Жалко, Антон Степанович, что вы не в нашем отделе, — искренне сказал Голубев. — С вами хоть поговорить можно.

— Точно сказано!

— Слыхал, сегодня у вас спецтрансляция? Обращение самое важное?

— Ага, — Голубев оживился, ему редко выпадал шанс поговорить с понимающим человеком о тонкостях работы. — Материал придёт напрямую на этот терминал. По специальному закрытому каналу, «Александрия». Со стороны к нему не подступиться — физически не подключён ни к чему, кроме приёмного модуля.

— И прямо отсюда в эфир? — спросил Туполев, делая вид, что с интересом изучает неприметный системный блок.