трубку так, что кости пальцев побелели. Внутри всё сжалось в тугой, яростный комок. Мозг взвыл от протеста. Это был не приказ — это было профессиональное оскорбление, плевок в лицо всему, что он знал о работе.

— Понял, — процедил он сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал кипящей там, внутри, желчи. — А как я проверю… то есть, как я буду уверен, что сигнал идёт? Что он… целый? Что в двадцать ноль-ноль он вообще запустится? Вдруг там пустота? Или помехи? Магнитная буря на Солнце, чёрт возьми! Мы же в эфир несём, на всю страну! Работать не будет, а отвечать потом мне. Мне!

— Ваша обязанность — запустить то, что придёт по каналу «Александрия», — голос на другом конце провода стал ещё суше, в нём проскользнуло раздражение. — Всё остальное — не ваша забота. Делайте свою работу.

В трубке щёлкнуло. Резко, безапелляционно. Потом — короткие гудки.

Голубев швырнул трубку на рычаги. Она отскочила от своего ложа с душераздирающим дребезжащим звуком и замерла, мерно покачиваясь как висельник. Он вскочил с кресла, и несколько шагов п о маленькому кабинету были похожи на движение загнанного зверя.

— Боже, какой идиотизм! — прошипел Голубев сквозь зубы, сжимая и разжимая кулаки. В горле стоял ком. — Какой маразм! Конспирация, блин, государственной важности! Через полчаса эту запись увидит вся страна от Калининграда до Камчатки! Да я каждую заставку, каждый титр по три раза гоняю, каждую фонограмму на наличие хрипов проверяю! Каждый пиксель! А тут… «Запрещено категорически». Слепому в руки дают заряженный пистолет и говорят: «Стреляй куда хочешь, но промажешь — тебе пи. да».

— Ладно, — выдохнул он с горькой, безнадёжной усмешкой, опускаясь в кресло. — С меня взятки гладки. Пусть потом сами отвечают. Я всего лишь винтик.

Он посмотрел на портрет Императрицы. Улыбка на нём теперь казалась не величественной, а тупой и самодовольной. Вместо этого он просто отвернулся, уставившись в монитор камер видеонаблюдения. Камера показывала ц ентральный, отделанный мрамором холл. Сотрудники, торопливо проходившие через многоуровневые КПП, старались не смотреть в глаза чужеземным солдатам, чьи камуфляжные пятна и чужие нашивки резали глаз среди привычной серо-голубой формы российских охранников. Немцы стояли чётким квадратом у лифтов, поляки блокировали вход в восточное крыло, французы курили у лестницы, демонстративно игнорируя запрещающие знаки. Тишину нарушали только щелчки турникетов, сухой треск раций, да нервный кашель кого-то из очереди.

И тут в эту напряжённую тишь врезался визжащий скрип несмазанных колёсиков.

Из толпы штатских выкатился он. Мужчина лет пятидесяти пяти, в потёртом коричневом пиджаке поверх свитера, с рассеяно-озабоченным, смутно-знакомым лицом. Похож на рядового инженера из какого-нибудь отдела. За ним волочился старый, потертый дипломат на колёсиках.

— Кто это? — сморщил лоб Голубев, пытаясь вспомнить сотрудника. — Лицо знакомое… может из архива?

Человек, под недовольными взглядами сотрудников, вклинился в самое начало очереди, бормоча направо и налево какое-то подобие извинений. Начал шершавыми пальцами рыться в карманах пиджака, потом брюк. Движения были раздражёнными, суетливыми.

— Да меня все знают. Я Туполев. Антон. Антон Степанович. — обратился он к охране, тай и не найдя то, что так упорно искал.

— Пропуск.

— Чёрт… Куда ж я… Да вот же! — обрадовано воскликнул Туполев, протянув пластиковую карточку, потёртую до белизны в местах соприкосновения с турникетом.

Офицер ВВ провела картой через сканер. На экране всплыло имя: «Туполев А. С.», отдел технической архивации, доступ — зоны «Б» и «Г». Ничего подозрительного. Она кивнула, уже глядя на следующего в очереди.

Но Виктора Сергеевича остановил молодой польский лейтенант, бравый, с идеально подкрученными усами. Его рука легла на ручку дипломата.

— Открыть. Для досмотра.

— Чего⁈ — Антон Степанович вздрогнул, как от удара, и прижал дипломат к себе. — Да вы что, с ума посходили? Я здесь с девяносто пятого года работаю! Что вы, в первый день? Мой пропуск — вот он! Моё лицо — вот оно!

Сотрудники телецентра замерли, наблюдая за конфликтом с видимым одобрением. То что у многих было в уме, озвучивал сейчас этот никому не известный лично, но всем смутно знакомый сотрудник.

— Протокол, — холодно парировал поляк, не убирая руки. — Все сумки проверяются. Откройте.

— Протокол… — зашипел Виктор Сергеевич, и его голос, секунду назад тихий и ворчливый, внезапно обрёл силу, заполнив собой холл. — Это мой протокол! Я тут системы налаживал, когда мы ещё по картам Европу перекраивали! Ригу у вас забрали! Руки убери!

По следнюю фразу он выкрикнул уже на пределе громкости. Уже почти все кто был в холле замерли обернувшись. Немногочисленные Российские охранники нахмурились. Немцы оторвались от своих планшетов. Французы ухмылялись, предвкушая зрелище.

Польский лейтенант покраснел. Оскорбление, прозвучавшее на чистом русском, но адресованное ему, было понятно каждому. Тем не менее он сохранил самообладание и сумел удержать себя в руках.

— Я требую соблюдать правила! Откройте сумку, или будете задержаны!

— Ага, щас! Чтобы ты, пшек, в моих чертежах копался? — Виктор Сергеевич вдруг плюнул на пол, в сантиметре от начищенных берцев лейтенанта. — Курва краковская! Опять ваша гоноровая шляхта чужие порядки наводит?

— Молодец мужик… Хоть кто-то дал отпор. — одобрительно пробормотал наблюдавший за разворачивающейся сценой Голубев. Он уже чувствовал возникающее в груди тёплое чувство в адрес неизвестного, но очень смелого сотрудника.

В холле повисла шоковая тишина. Польский офицер на секунду остолбенел от такой наглости, а потом его рука молниеносно рванулась, чтобы схватить нахала за плечо.

То, что произошло дальше, было похоже на отлаженный, абсурдный балет.

Алексей Степанович, с воплем ужаса, дёрнулся назад. Его дипломат на колёсиках, будто живой, рванулся в сторону и с размаху ударил по голенищам стоящего рядом немецкого унтер-офицера.

Тот, человек выдержанный до крайности, даже не вскрикнул. Он лишь медленно, как механизм, повернул голову, и его ледяные глаза уставились на польского лейтенанта, чья рука всё ещё была вытянута в захвате.

— Контролируйте вашего… гражданина, — прозвучало на ломаном, но чудовищно презрительном русском. — Или вы неспособны?

Антон Степанович, будто подхватывая мяч, тут же завопил, обращаясь уже к немцу, тыча в него дрожащим пальцем:

— Я вам не гражданин! Я русский инженер! А ты кто такой? Кто такой я тебя спрашиваю? Немчара недобитая? Да я тебя сейчас быстро обратно в Берлин затолкаю.

Сдавленный смешок раздался у лестницы. Французский капрал, наблюдая, как благородный польский гонор столкнулся и прусская холодность столкнулась с русской наглостью, не удержался. Этот смешок, тихий, как шипение змеи, достиг ушей польского лейтенанта.

Поляк, уже трясясь от ярости, отшвырнул от себя Антона Степановича (который с лёгкостью тряпичной куклы отлетел в сторону) и обрушился на француза:

— Ты чего ржёшь,