заметил главное: только что построенную бетонную полосу. Широкая и длинная, она тянулась от аэровокзала к дальней границе аэродрома. Правда, ей пока не пользовались — пассажирский лайнер взлетал с параллельной грунтовки. Наверное, рабочие недавно уложили последние плиты, и цемент еще не застыл.

Если меня на проходной КБ пропустили сразу, без разговоров, то с Фернандо тянули долго. В конце концов по звонку начальника охраны прибежал сам Поликарпов.

— Мы не можем просто так дать доступ на секретный объект иностранцу, — заявил молодой лейтенант… теперь, по-новому, лейтенант. — Нужно особое разрешение.

— Под мою ответственность, — вежливо сказал главный. — Пожалуйста. Подпишу все, что надо.

Фернандо прошел через «вертушку». Вслед за Поликарповым мы дошли до здания администрации и сдали испанца на руки Томашевичу.

— Разберитесь, что может и умеет. Там посмотрим, куда его пристроить.

— И жильем бы обеспечить. Конечно, он может пока пожить у меня…

— Ни к чему, Алексей Васильевич. Поселим в общежитии. Там есть свободные комнаты. Пойдемте, посмотрите новую машину И-300.

Мы прошли в опытный цех. То, что я увидел, превзошло мои самые смелые ожидания. Поликарпову и его команде удалось создать нечто сногсшибательное, передовое, невиданное в мире.

На трехстоечном шасси с носовой опорой покоилась машина, сверкающая гладкими листами алюминиевой обшивки. Толстая носовая часть фюзеляжа резким уступом позади кабины пилота переходила в изящный хвост, киль которого выглядел как плавник рыбы.

Винта, естественно, не было — впереди зияла черная «дыра» воздухозаборника, надвое разделенная перегородкой наподобие буквы Ф. Из перегородки торчала вперед короткая и толстая труба — ствол тридцатисемимиллиметровой пушки Таубина. Еще две пушки поменьше — Волкова-Ярцева, выглядывали из-под воздухозаборника. На борту был нарисован номер — десять.

Два двигателя размещались под кабиной летчика — уступ снизу был их соплами. Консоли широкого прямого крыла крепились к выступам посередине фюзеляжа. И еще одно важное новшество: антенна, натянутая между кабиной и килем самолета. Отныне все полеты — только с радиосвязью.

— Я самолет с дырой в носу, я вам две бомбы привезу, — ехидно продекламировал я. — А если мало будет вам, еще из пушек наподдам. Ничего себе у вас получилось, Николай Николаевич. Целая летающая батарея! А почему номер десять? Куда остальные девять самолетов подевались?

— Восемь, — поправил меня Поликарпов. — Плохие получились. Часть просто неудачные, даже статические испытания не прошли. Часть разобрали еще на стапелях — поменялась концепция. Сначала думали двигатели под крыло подвесить, потом под кабину пилота прикрутили. Реданная схема. Возможно, позже перенесем движки в хвост, но пока так получилось проще и быстрее. Построили два экземпляра — номера девять и десять. Тебе гонять «десятку» — она почти готова. Выполнишь первый полет, проведешь комплекс испытаний. Пока осваивай кабину и читай документацию. Ясно, Алексей Васильевич?

— Так точно, Николай Николаевич!

— Начинайте прямо сейчас. А я пойду к Томашевичу, поинтересуюсь, как там Фернандо.

— Вы лично всем занимаетесь?

Поликарпов широко улыбнулся:

— Знаете, Алексей Васильевич, как говорят англичане? Если хочешь, чтобы вещь была сделана хорошо, сделай ее сам. Всю жизнь следую этому правилу. По возможности, конечно. Ступайте, Алексей Васильевич.

Поликарпов пожал мне руку и покинул цех. Я взял у механиков папку с документами и направился в кладовую. Петр Иванович выскочил мне навстречу:

— Вихорев! Вернулись? Наконец-то. Я уж думал, куда вы запропастились там в Испании?

— Чуть голову не сложил. Но все обошлось.

— Садитесь же! Я сейчас чаю принесу с сахаром и плюшками. Внимательно вас слушаю.

Спустя несколько минут я, помешивая в стакане сахар, начал долгий рассказ. В документацию я в тот день только бегло заглянул. Расчетная скорость самолета — девятьсот километров в час. Ничего себе заявочки!

Вечером, уходя с аэродрома, я встретил радостного и довольного жизнью Фернандо.

— Меня взяли младшим техником и оформили в общежитие. Пока буду работать, учить как это по-вашему… хорошо… русский. На следующий год поступлю в институт. Надеюсь, после вернусь в социалистическую Испанию.

— Рад за тебя. Жди нас в гости на новоселье, друг.

— Приходите, когда я дома. Всегда готов, как говорят ваши пионеры.

Фернандо побежал обживать новое жилище. Я вышел с аэродрома и, пиная камешки, направился к трамвайной остановке. Рядом со мной остановился легковой автомобиль. За рулем сидел майор НКВД Василий Брагин.

— Здравствуйте, товарищ Вихорев! — он по-военному взял под козырек. — Садитесь, подвезу. До Кремля. Политбюро в сборе.

— Зачем же я им понадобился? — я притворился, что ничего не знаю.

— Газеты читать надо, — прищурился Брагин.

Я сел в машину. Через двадцать минут я поднялся по роскошной лестнице Дома правительства — теперь она не произвела на меня впечатления — и предстал перед Калинином и Сталиным. Михаил Иванович торжественно вручил мне коробочку с орденом Красного Знамени.

— Что ж вы орденскую планку до сих пор не сделали? — упрекнул меня глава Советского Союза. — Как нехорошо.

— Некогда было. Самолеты франкистов сбивал. По-моему, это занятие важнее, — отшутился я.

Сталин захлопал в ладоши:

— Хорошо сказано! Настоящий боец, ас! Возвращайтесь к семье. Не будем больше отнимать вас у жены. И все же сделайте орденскую планку. Страна должна знать своих героев!

— Так точно, товарищ Сталин!

Я развернулся и вышел из зала заседаний, едва не столкнувшись в дверях с широкоплечим человеком с угрюмым, суровым лицом. Трофим Денисович Лысенко — известный ученый — биолог. Кажется, он убедительно опроверг какую-то теорию о генах и хромосомах, а заодно изобрел что-то новое в агрономии. Не помню точно. Слишком все это далеко от моих полетов.

Брагин отвез меня домой. Было уже поздно. На улицах горели фонари. Только что прошел дождь и в лужах плясали огоньки — окна московских домов. За всю дорогу мы с Брагиным не обменялись ни единым словом. Только в конце, когда я выходил из машины, он пожал мне руку и сказал:

— Поздравляю. Надеюсь, не последний раз. До свидания.

— Пока… — что я еще мог сказать?

Я постучался в дверь. Мне открыла Зина. Жена не разразилась упреками, даже не стала спрашивать, где я так долго пропадал. Только поставила мне на стол ужин. Я с гордостью показал ей два сверкающих лаком ордена — советский и испанский.

— Порадуйся, любовь моя. Теперь мы с тобой горы свернем. Если они, конечно, попадутся на нашем жизненном пути.

— Я рада, — Марина села рядом и уткнулась мне в плечо носом. На глазах ее были слезы. — Просто я не могу привыкнуть к твоей работе. Мне каждый день кажется, что ты не вернешься.

Я положил руку на живот жене и почувствовал, что он стал немного упругим — а ведь пятый месяц всего. Наш ребенок понемногу рос. Интересно,