— Спасибо, Николай Николаевич!

Я бросился к двери, но остановился и вернулся.

— Забыл сказать, Николай Николаевич. У меня идея.

— Слушаю.

— В турбореактивном двигателе, как следует из его названия, есть турбина, верно? А что если скрестить ежа с ужом? Поставить на ее вал винт?

— Дьердь Ендрашик, что ли? — улыбнулся Поликарпов.

— Кто?

— Дьердь Ендрашик. Венгерский инженер. Он еще в двадцать девятом изобрел турбовинтовой двигатель. Давно думаю над тем, что бы под него такое соорудить. Идите, Алексей Васильевич. Жена ждет.

И я побежал в раздевалку, а потом рванул к проходной.

В машине, на заднем сидении, меня ждал НКВДшник Василий Брагин. В каждой бочке затычка!

Автомобиль тронулся с места. Брагин попросил водителя ехать медленнее.

— Все наоборот, — возразил я абсолютно спокойным, безразличным тоном. — Надо гнать быстрее. Хочу увидеть новорождённую дочь. Мне просто не терпится.

— Придется подождать. Разговор есть.

— В такую минуту?

— Для дел государственной важности неподходящих минут не бывает.

— Все так серьезно? А он? — я кивнул на водителя.

Брагин бросил на меня снисходительный взгляд:

— Это наш, проверенный человек. Не будет же Поликарпова возить нанятый с улицы водитель?

Я сдался:

— Давайте, выкладывайте ваши государственные секреты, Василий Иваныч.

Брагин достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, пробежал по нему глазами и едва ли не торжественно объявил:

— Синтетический клей!

— Не понял…

— Твои сегодняшние проблемы с двигателем — это диверсия. Как тогда, с герметичной кабиной на И-15. Враг снова показал зубы.

— Не может быть. Неприятности при испытаниях новой техники всегда случаются. Эх, риск — благородное дело!

Брагин кивнул, охотно соглашаясь:

— Неприятности случаются, да. Но когда в одном из патрубков находят синтетический клей с точно рассчитанным временем застывания — это уже далеко не случайность. Второй двигатель заглох не просто так. Да и первый загорелся не сам по себе.

— Какой смысл убивать меня теперь, когда И-300 построен и летает? Более того, есть Гриневич, который заменит меня в случае… моего трагического финала.

— Теперь у нашего врага новая цель. Нам предстоит выяснить, какая. Мы ведь даже не представляем себе, кто наш противник и на кого он работает. Впрочем, задержка испытаний — тоже для него неплохо.

— Что мне делать?

— Наблюдать. Докладывать лично мне обо всем подозрительном, что увидишь. Любая мелочь может иметь значение — даже если кто-то побежал не вовремя в отхожее место.

— Так точно! — отрапортовал я.

— Это не приказ. Всего лишь дружеский совет. Если, конечно, жить хочешь.

— Кто ж не хочет? Мне еще дочь растить.

Машина остановилась у дома профессора Нежинского. Я, даже не попрощавшись с Брагиным, выскочил и, едва не сбив с ног Зину, помчался к жене.

Марина лежала на постели усталая, но счастливая. Малышка — красная, сморщенная, с кривым лицом, тихо посапывала, уткнувшись носом в ее голую грудь.

— Знаешь, — слабо сказала Марина. — Знала бы, что будет так больно, никогда бы не родила.

— Все уже позади. Я ведь люблю тебя — и это главное.

— И я люблю тебя…

В комнату вошел профессор Нежинский — суровый и жесткий, как скала. Такому не хочется даже возражать, не то что перечить.

— Марине нужен отдых. Ей сейчас не до разговоров. Попрошу покинуть комнату.

— Мы поселим тебя в комнату для гостей, — сказала Марина. — Иначе наша малышка не будет давать тебе спать.

Я возмутился до глубины души:

— Как отцу, мне положено не высыпаться, вставать по ночам… помогать тебе, одним словом.

— Все это верно. Была бы у тебя другая профессия, никто бы слова поперек не сказал. А так… Ты мне живой нужен. Понимаешь, живой. Не хочу, чтобы ты уснул в полете.

— Присмотреть за ребенком есть кому, — добавил профессор. — Если что, пригласим няньку. Да… Ты уже придумал имя? Надо регистрировать ребенка. Я сам этим займусь.

— Только не Даздраперма, — слабо улыбнулась жена.

— Диана, — коротко ответил я.

— Богиня охоты? — усмехнулся профессор. — Хорошее имя.

— Я согласна, — ответила Марина. — Иди, отдыхай, любимый.

Мне, разумеется, хотелось проявить себя, как отцу, но определенная логика в словах Марины и ее деда все же была. Я сдался, поцеловал жену и ушел к себе в комнату отдыхать.

Глава 28

Прерванный полет

Громадная четырехмоторная машина с трудом оторвалась от полосы. Мне пришлось приложить все усилия, все свое мастерство, чтобы не свалиться куда-нибудь в овраг. И на этом товарищ Леваневский собрался лететь через Полюс? Я ведь даже сейчас, в тренировочном полете, понимал всю потенциальную опасность этой затеи и, конечно, неверный выбор средств ее достижения.

АНТ-25, пусть и всего с одним двигателем, казался мне куда более надежным. Как там в шутку сказал Чкалов? «Один мотор — сто процентов риска, четыре мотора — четыреста».

Ночь за остеклением кабины сгустилась. Звезды острыми иглами пронзили бархатный мрак. Внизу и вовсе раскинулась чернильная тьма с редкими желтыми искорками на месте деревень и маленьких городков. Впрочем, иногда можно было разглядеть реки и озера. Вот прямо сейчас мы ползли на высоте четыре с половиной тысячи метров над Рыбинским водохранилищем — оно только начало наполняться водой.

Я чувствовал себя очарованным ночью, красотой ее мрака, едва заметной светлой полосой, протянувшейся с запада на север, темными облаками в вышине, то и дело пачкающими звездную россыпь, узким серпом луны над самым горизонтом. Вот только мне некогда было любоваться пейзажами. Сейчас главное — красный свет приборов. Курс — авиагоризонт — скорость — высота, курс — авиагоризонт — скорость — высота…

Леваневский ушел спать в середину фюзеляжа, к радистам. Вряд ли он вернется до утра. Придется мне сидеть за штурвалом всю ночь. Надеюсь, мой организм справится и не вырубится до самой посадки.

Мне не понравилось все с самого начала. И сам Леваневский, который вел себя как барин и здоровался за руку только со мной и штурманом Левченко, и самолет, зачем-то выкрашенный в красно-синие цвета полярной авиации. На эффектный «колёр» ушло двести килограммов краски. Лучше было бы потратить этот вес на что-то более полезное. Например, на спиртягу для очистки винтов и крыльев ото льда. Или хотя бы на масло для двигателей.

Одним словом, пока я еще не решил, лететь ли мне или уступить место Кастанаеву. В конце концов он знал машину намного лучше меня. Пусть я и отлично умею летать ночью и в облаках. Вот такой я разносторонний летчик-испытатель. И швец, и жнец, и на дуде игрец.

Мы продолжали продвигаться к северу. За окнами кабины заметно посветлело. Сейчас время белых ночей и полярного дня. Через три часа