пробежала дрожь. Поезд тронулся с места и покатил, толчками набирая ход.

Через час поезд мчался среди крымских степей. Все, как и в прошлый раз. Только теперь со мной был не уголовник Проныра, а друг и боевой соратник Фернандо. Да, он — мой боевой соратник. Такой же боец, как и я.

Честно говоря, Фернандо имел самое прямое отношение к моим победам над фашистами. Вряд ли я поднялся бы в небо без его самоотверженного труда. Жизнь летчика зависит от механика. И тот, кто это забывает, платит высокую цену.

Фернандо, раскрыв рот, смотрел по сторонам. Все для него было в новинку. Поезд тем временем подходил к Джанкою. По сторонам от путей раскинулись яблоневые сады. Маленькие белые дома проглядывали сквозь ветви со светло-зеленой молодой листвой. Я приказал механику сесть на пол и не высовываться. Чем меньше народа нас заметит — тем лучше.

После того как мы миновали станцию и город, я достал из чемодана мясные консервы, минеральную воду и наваху — вскрывать банки.

— Ты откуда это взял?

— На «Нормандии» в ресторане. На кухне стянул. Там все плохо лежит. Только старший кок отвернулся, я хвать — и рвать когти оттуда.

— Ты что — вор? — честный Фернандо аж задохнулся от негодования.

— Еще какой. Мишка Япончик рядом не валялся. Да прикалываюсь я. Пришел на кухню, попросил немного еды. Заплатил за все. Они удивились, но продали. Деньги-то не пахнут. Капитализм. Мало ли у кого какой бзик.

— Никак не привыкну к твоим шуткам. Постой. Ты что, заранее планировал вот эту нашу поездку на этом… как его…

— Товарняке. Нет, этого я предусмотреть не мог. Но на всякий случай озаботился провиантом, — я протянул Фернандо вилку с выгравированной надписью «Нормандия». — Со мной голодным не останешься. Я же советский человек!

От обеда Фернандо не отказался. Мы быстро расправились с едой и вновь уселись на полу — глазеть на весенние пейзажи, беседовать и скучать.

— Мой отец был шахтером, — говорил Фернандо, подставляя лицо свежему ветру. — Я не часто его видел. Он спускался под землю рано утром и поздно вечером приходил домой. Все для того, чтобы дать мне и сестрам образование. Я же окончил техническое училище.

— Вот как? А почему был?

Фернандо помрачнел:

— Он ушел на фронт. Погиб в первом же бою. Мама осталась одна. Ей помогает мой старший брат. Но я еще надеюсь вернуться в Испанию. Я ведь попросил Солли отправить маме деньги того француза. Ну, который в нас врезался. Адвокат обещал помочь.

— Дурак ты, — обозлился я. — Круглый причем. Даже не квадратный.

— Почему?

— Надо было мне обо всем рассказать. Я бы и свою часть веселых пиастров тебе отдал.

— Думал, тебе деньги нужнее.

— Повторю еще раз: я — советский человек. Мне на богатство… — я запнулся, сообразив одну важную вещь.

Хорошо быть щедрым на всем готовом, сидя на зарплате не бухгалтера третьей категории, а летчика-испытателя, правда, пока второго класса. Да еще с доплатой за опасные полеты. Плюс орденские начисления. А если бы я, как семья моего испанского друга, доедал последний кусок хлеба без соли, что бы я сказал?

Я хлопнул Фернандо по спине:

— Прости, товарищ боевой. Не хотел тебя обидеть. Но раз уж судьба свела нас вот так, давай все же подобные вопросы решать вместе. Хорошо?

— Ладно, — Фернандо, похоже, и не думал унывать или расстраиваться. — Вместе… будем вместе.

Так мы ехали до вечера. Когда стемнело, поезд пришел в Мелитополь и встал на запасном пути. Меня охватило чувство, словно все это со мной уже происходило. Как же это слово называется? Как-то по-французски… Держу жабу… Или какую-то жавю… Дежавю, вот! Кажется, у меня недостаток академического образования. Может, я это исправлю когда-нибудь?

Мои мысли прервал резкий окрик:

— Спускайтесь с вагона! Руки за голову!

Я схватил чемодан и бросился на другую сторону тормозной площадки. Там и меня, и Фернандо приняли цепкие, сильные руки советских милиционеров. Ночь мы провели в камере. Не били хотя бы — и то хорошо!

Прямо с утра нас обоих отвели на допрос. За столом сидел все тот же цветущий здоровяк. Пиджак он так и не сменил. Впрочем, может быть, у него был запас одинаковой одежды на каждый день.

— Здравствуйте, товарищ Авдеев, — издевательски сказал я. — Давно не виделись.

На столе у следователя в художественном беспорядке валялись наши паспорта. Мой чемодан стоял в углу рядом со стульями для посетителей.

— Товарищ Вихорев! — Авдеев посмотрел на меня сурово и жестко. — Вы когда прекратите хулиганить? Вас вся страна знает! И тут вы такое отчебучиваете.

— У меня денег на билет не было, — я выразительно развел руками.

— Как орденоносцу вам положен бесплатный проезд.

— А его куда девать? — я указал на притихшего Фернандо. — Это мой механик из Испании. Ему льготы не положены. Вы догадываетесь, что самолет надо обслуживать?

— Не считайте меня дураком, товарищ Вихорев. И не выставляйте на международное посмешище. Я не знаю, как вас наказать. Не отправлять же, в самом деле, мести улицы кавалера ордена Красного Знамени?

— Законы для всех одинаковые, — заметил я.

— Поговори мне тут, — обозлился Авдеев. Похоже, он действительно чувствовал себя неловко. — Лучше расскажи, как оно там — на войне?

— Весело, — съехидничал я.

— Весело⁈ — вскинул брови Авдеев.

— Ото ж. Можно убивать людей и тебе за это ничего не будет. Правда, смотря каких людей. Некоторые так и вовсе… не человеки.

— А если серьезно? — до следователя наконец дошло, что мои слова — это ирония. А может быть, даже сарказм.

— Страшно. Гибнут дети и женщины. Наша задача — не допустить этот ужас в свою страну. Впрочем, на самой войне я не был. Всю дорогу в тылу сидел. Технические вопросы решал.

— Где-то же ты умудрился сбить восемь самолетов.

— Я не виноват. Они сами прилетели. Что на них, смотреть? Я взял только что собранный истребитель, взлетел, и — вжих!

Я, улыбаясь, смотрел в суровое, каменное лицо Авдееву. Потом вспомнил Николая, и моя физиономия стала кислой и унылой.

— Друг у меня погиб, — пояснил я. — Сбил его «Мессершмитт-109». Новейший немецкий истребитель. Пятьсот километров в час летает. Вот они и налетели… внезапно. Я чудом выжил. Но одного все-таки вогнал в землю. Отомстил. Только не легче от этого. Паршиво, если честно.

Потом я, как на духу, выложил все свои злоключения во Франции, умолчав лишь о полученной компенсации. Наверное, не стоило изливать душу постороннему человеку, тем более следователю. Но мне захотелось выговориться в первый раз после Испании. Фернандо же для этого