что собственное тело сдаёт меня без боя. Ужасно хочется, чтобы он сделал что-нибудь жуткое, чтобы вновь напомнить мне о том, кем он является. Монстром, который потрошит тела и пробирается в чужие дома!

Я прикусываю кожу на своей руке, пытаясь сосредоточиться на боли, но все мои усилия рушатся, когда язык проводит по клитору. Я задыхаюсь, когда прохладные металлические шарики трутся об меня, усиливая ощущения.

– О да, – выдох Ворона направлен прямо мне между ног, дразня сильнее.

Нет!

Просто напугай меня! Поцарапай! Порежь! Напомни мне о том, кто ты! Ну же!

Тело изгибается, когда он посасывает именно там, где нужно, словно зная все мои тайны.

Что б тебя! Ты вообще не должен был находить клитор, конченый ты урод!

Я раздираю свою несчастную губу сильнее, сопротивляясь нахлынувшему удовольствию, и пытаюсь возродить воспоминания о нашей первой встрече. О мраке ночи, об окровавленном убийце с инфернально прекрасным лицом и широкими плечами… Морок! Нет! Это не то, чего я пыталась добиться.

Его пальцы впиваются в мои бёдра так сильно, что наверняка останутся следы – его метки на коже. Но я не думаю об этом, потому что язык с пирсингом методично стирает все мысли. Он играет на моих нервах, словно на струнах. То нежно, то резко, то глубоко…

Ворон причмокивает с таким удовольствием, будто и правда пожирает меня, как подтаявшее мороженое. Противоречивые мысли сбивают с толку, а я окончательно теряю рассудок, кусая собственную руку и приподнимая таз, одновременно сводя ноги и бёдрами зажимая голову Ворона.

С каждым прикосновением мне всё сложнее убеждать себя в ненависти к нему – моё тело настойчиво опровергает это. Оно сдаётся снова, без борьбы, словно и не помнит о сопротивлении. Теперь я понимаю: все те дни, когда Ворон пил мою кровь, он высасывал не просто её, но и мою волю. И теперь пожинает плоды, а я рассыпаюсь под напором его изощрённых ласк, прижимаясь сильнее.

Я знаю, как его пирсинг ощущается между моих ног. Это знание теперь со мной навсегда. Даже если мне удастся выжить, мне не удастся стереть из памяти ни лицо Ворона – последнее, что увидела перед тем, как мир поглотила тьма, – ни проклятый язык, что увлекает меня в вихрь, где нет ничего, кроме слепящего наслаждения.

Его стон, низкий и глухой, вибрирует прямо во мне, а железная хватка на бёдрах не оставляет шанса вырваться. Ворон продлевает сладкие муки до невыносимого предела. Вспышка наслаждения настолько восхитительная и несправедлива, что из глаз льются слёзы. Колени дрожат, когда я раздвигаю ноги, освобождая Ворона, но тот не спешит отстраняться.

Как хищник, играющий с добычей, он играет со мной. Его нос скользит по сверхчувствительному участку. Зубы вдруг впиваются измученную плоть, но не слишком сильно: для того, чтобы заставить меня задохнуться, а не вскрикнуть. Ворон оставляет мне ровно столько боли, сколько требуется, чтобы я стала его Куколкой, позабыв, где заканчивается он и начинаюсь я.

Глава 13

КУКЛА

Если бы в моей жизни вёлся список самых глупых поступков, то на первом месте явно было бы кончать от языка Ворона. Я чувствую себя полной дурой. Опять отдаться чудовищу без малейшей надежды на что-то, кроме нового оргазма, – верх глупости!

Моё тело всё ещё безвольно лежит на столе, когда слышится негромкие шорохи, а Ворон выпрямляется. Его руки скользят по моим бедрам, а пальцы находят измученную плоть. Я едва сдерживаю всхлип, снова и снова кусая кровоточащую губу. Беспомощность раздражает не меньше того, как каждая частичка меня откликается на касания монстра.

Он же хмыкает и наклоняется, судя по тому, что его тяжёлое дыхание и ширма волос задевают мою кожу. Теперь Ворон пахнет не только кровью, но и мной. Его скользкий язык толкается в мой рот, смешивая мою кровь и возбуждение – мою боль и наслаждение.

Вкус сводит с ума, и я готова рыдать от ощущений, которые кажутся острее во тьме слепоты. Когда Ворон разрывает поцелуй, моя голова невольно тянется следом, будто умоляя остаться.

– Кажется, язык пришёлся тебе по душе, Куколка, – тихо насмехается он.

Щёки тут же начинают гореть от его издевательской реплики, и вновь проще хвататься за остатки разумности.

– Завтра твоя тётушка уходит в ночную смену, не так ли? Значит, мы с тобой хорошенько развлечёмся.

Я замираю, когда Ворон царапает зубами мою шею.

– Будет громко. Ты будешь кричать и хныкать, когда я поставлю тебя на четвереньки и хорошенько отымею.

Это угроза. Совершенно точно угроза. Но моё тело явно не воспринимает это так, внизу живота начинает закручиваться только утолённое возбуждение. Я настолько шокирована новым предательством от самой себя, что не нахожусь с ответом, позволяя Ворону вдавить мою ладонь в натянутую ширинку его брюк.

– Чувствуешь?

Потеря зрения вынудила осязание стать куда более чутким. Сквозь ткань одежды я могу разглядеть своими касаниями каждую деталь, даже выпуклые шарики пирсинга, вдавленные в горячую твёрдую плоть. Они образуют чёткий узор, чем-то напоминая шрифт для слепых, а за этим узором чётко угадывается напряжённая пульсация.

Ненавижу эту игру в незрячего скульптора, но пальцы сами запоминают каждый фрагмент, знают, как дотронуться, чтобы услышать сдавленный стон. Даже возможность обладать такой властью над Вороном заманчива до боли. Но игры с дикими зверьми опасны, а мой ночной гость именно такой – дикий. Монстр, заглядывающий в людские дома в поисках жертв, в поисках новой игрушки.

– Сейчас только твоя рука, – шепчет Ворон прямо в моё ухо, – а завтра…

Он не договаривает, но я уже поняла. Угроза это или обещание? Почему тело дрожит? От страха или от предвкушения?

Ворон уходит, оставляя разбираться со своим личным безумством, которое он породил во мне. Я же на трясущихся ногах бреду к раковине, а затем яростно тру стол тряпкой в надежде, что это сотрёт из воспоминаний и то, что чудовище сделало со мной.

Кем оно меня сделало.

Куколкой.

***

Наверное, по мне было видно, что что-то не так. Потому что Хильде уточнила, не заболела ли я.