заставляют мозг думать о Куколке, чьи черты искажены рыданиями, или, что ещё хуже, представлять пустое выражение лица Мии. А она должна не просто жить, она должна бороться, должна хмуриться, кидаться в меня своими грёбаными лампами, а потом растекаться в удовольствии. Только её Ворону позволено вести Куколку через боли, через ужас и даже через наслаждение… Никто другой не имеет права касаться её, истязать её.

Это право принадлежит мне.

Право на Мию Силдж.

До Куколки моя жизнь была бесстыдно проста: днём я играл свою привычную роль, проводил время наедине с собой и с кучей разнообразной литературы, призванной хоть немного скрасить моё существование. Ночью же, покидая дом в тенях обскура, я чувствовал себя значимым. Мне льстило быть частью Черепов, частью глобальной истории, чудовищным стражем древнего зла. Это наполняло жизнь смыслом. Когда появлялась необходимость в физической разрядке, я посещал клубы, ловя на свою достаточно смазливую рожу девиц, готовых развлечься с мрачным длинноволосым парнем. Мне никогда не было интересно, что они чувствуют и получают ли вообще удовольствие. Я был мудаком, им и остался, но…

Куколка.

Она свидетельница, которую нужно убить. Раньше никаких моральных дилемм у меня не возникало, а теперь они вечный фон. Я ненавижу и обожаю свою Куколку. Ненавижу за то, что она раскапывает во мне что-то, чего я не хотел бы увидеть, то, что считаю слабостью. А обожаю за то, что она продолжает смотреть на меня. Не буквально, конечно, но она единственная, кто знает меня настолько хорошо. Знает Ворона человеком и чудовищем. Но чего она не знает, так это моего настоящего имени… Пока что.

Она так близко, а я не могу не позволить себе поиграть с ней…

Так или иначе, Куколка вошла в мою жизнь незаметно и быстро. Я думал, что контролирую ситуацию, но после того раза, когда потерялся в обскуре и явился к ней, я всерьёз задумался о том, чтобы наконец исполнить изначальный план – избавиться от неё. И не смог… Декаду я просто приходил и уходил, неспособный ни позволить себе продолжить игры, ни уничтожить её…

Я ослаб. И это пугало. Мне запрещено желать не просто игр, а нежности, касаний, близости, которая была недоступна с тех пор, как я стал Вороном…

Мия же слишком любопытно. Она уже пыталась узнать что-то у единственного, кто видел больше, чем она. Это разозлило и повеселило одновременно, заставив качнуться воображаемые весы в сторону игр. И я принял решение остаться с ней, усугубить свою зависимость от Куколки, которой теперь не хотел лишаться.

Её руки словно всё ещё трогали моё тело, как тогда, когда она стягивала с меня одежду. Перед глазами стояло её влажное от воды тело и её пальцы, раскрывавшие плоть для своего Ворона. О, моя Куколка предоставила мне идеальный обзор. Никогда не думал, что мне понравится смотреть на то, как кто-то дрочит… И всё же в тот момент нельзя было не захотеть попробовать её на вкус.

Обычно ничего, кроме крови, не доставляло мне удовольствия, но я едва не кончал, когда вылизывал Куколку. Вкусы, притупленные из-за обскура, вспыхивали на языке, заставляя балансировать где-то между кайфом и оргазмом. Куколка пахла вкусно, её кровь была приятной и сладковатой, но её киска…

Необходимо было избавиться от этой фиксации на Мии и забыть её вкус, а лучше сразу же убить, но… Я лишь сильнее хотел её оставить себе, малодушно надеясь, что она никогда не прозреет, а мне никогда не придётся по-настоящему выбирать между миссией и свидетельницей.

Противоречия во мне разрывали изнутри и без того истончившийся барьер, собранный из силы воли. Он сдерживал обскур, он контролировал его, но безумие прогрессировало. Похищение Куколки ударило по моему самолюбию, а главное – подпитало страхи. Страх одиночества, страх непринятия, страх того, что никто и никогда не сможет разглядеть меня настоящего, если Мия Силдж умрёт…

Ужасу вторило карканье старых Воронов, и я снова и снова терялся во тьме, замечая образ незнакомой девушки и выныривая обратно, пока не ощутил нечто странное. Это было похоже на связь Черепов, будто что-то коснулось моего разума, но не как обычно. Я не мог объяснить это, тем более в плену растущего безумия, но знал, что должен лететь туда, особенно когда потянулся обскуром к его источнику, а ощутил лишь панику и слабую надежду.

Чужой ужас добил. Я окончательно растворился во мраке, чуя только ярость, смерть и кровь…

***

Пробуждение вызывает чувство дежавю: опять я застрял между двумя формами, опять лежу на груди Куколки, опять наслаждаюсь её теплом. Я не поднимаю век, давая пару лишних секунд просто прийти в себя и послушать мерный стук сердца Мии, почувствовать её пальцы, запутавшиеся в моих волосах.

Глубокий вдох, и нос наполняет сладкий аромат Куколки, он смешан с… Я упираюсь когтистыми руками по обе стороны от тела Мии, и поднимаюсь, одновременно распахивая глаза.

Гнездо. Это моё Гнездо!

– Пиздец, – вырывается тихое негодование.

Смутные воспоминания событий ночи наполняют голову: вот я пробираюсь к Куколке и замечаю знакомую энергию колдунов, вот лечу по их следу, который теряется за городом, вот схожу с ума от мыслей и силы обскура, а затем… Обрыв. Лишь размытые образы.

Холодный утренний воздух влетает в распахнутую пасть Гнезда, а Вафля слабо шевелится. Он не стремится сожрать Куколку, хотя кровожадное дерево могло попытаться, но почему-то кажется, словно… Они знакомы.

Я хмурюсь, опуская взгляд на Мию, и у меня перехватывает дыхание. Она обнажена, полностью открыта мне. Рука тянется к маске, чтобы стащить её, и ничто не мешало жадно смотреть на Куколку. Плоть, соединяющая лицо с клювом, разрывается и растворяется в пространстве. Маску я кладу рядом, свободно выдыхая и не обращая внимания на лёгкое покалывания, из заживающих под действием обскура ранок.

Мия распростёрлась подо мной на тёмных мехах. Её кожа кажется почти прозрачной, будто пергамент, на котором можно выводить узоры страсти с помощью касаний. Губки слегка приоткрыты, грудь вздымается, словно приглашая, а розовые соски затвердели от ледяного дыхания Великого леса, которое сквозняком гуляет по Гнезду.

Я облизываю губы, опуская взгляд, к мягкому животу Куколки и ещё ниже, к бёдрам, слегка раздвинутым во сне. Завораживающее зрелище, словно она даже бессознательно готова принять меня. Это сводит с ума не хуже обскура, заставляет голову