сотрудник решил спрятать их от публики: упаковал в оберточную бумагу, написал на ней «Не вскрывать!» и убрал в огромный стенной сейф рядом с приемной главного библиотекаря. В итоге эти вещи пролежали там почти сорок лет.

Ни личность, ни мотивацию этого библиотекаря установить так и не удалось (59). Возможно, за этим поступком стояли профессиональная гордость и нежелание уподобляться другим учреждениям, которые регулярно выставляли сенсационные находки, связанные со смертью Линкольна. Возможно, мотивы были более личными, и библиотекарь руководствовался своеобразной этикой, стремясь защитить честь и достоинство Линкольна (60). В любом случае, лишь в 1975 году, когда библиотекарем Конгресса стал историк Дэниэл Дж. Бурстин, таинственная коробка была вскрыта, несмотря на предупреждающую надпись; и библиотека публично вывернула карманы Линкольна. Собрав сотрудников и журналистов на пресс-конференцию, приуроченную ко дню рождения Линкольна, главный библиотекарь впервые изучил содержимое коробки. Библиотека, заявил Бурстин, «должна постараться очеловечить» образ мужа, которого «давно поглотили мифы». Также он подчеркнул, что вещи в коробке обнаружились самые обыденные. Среди них были: две пары очков, льняной карманный носовой платок, складной нож, пуговица, пустой футляр для часов, утратившая ценность пятидолларовая купюра Конфедерации и подборка вырезок из газет – часть из них представляла собой положительные отзывы о кандидатуре Линкольна в ходе избирательной кампании 1864 года. Эти вырезки наглядно доказывали, что Линкольн «был очень и очень похож на всех нас»: этот человек, столь почитаемый американцами за несгибаемую верность своим принципам перед лицом невосполнимой утраты[52], так же, бывало, нуждался в утешении, и наслаждался (храня их долгие годы) добрыми отзывами прессы, которая не всегда его жаловала (61).

Этот человек был слишком уважаем, а обстоятельства его гибели – слишком трагичны, чтобы его карманы могли стать поводом для шуток. Но посетители Библиотеки Конгресса и сегодня продолжают смелые попытки разгадать смысл найденных в них предметов. Бурстин не мог предвидеть дальнейшего развития событий: вместо того чтобы «очеловечить» образ Линкольна, артефакты из его карманов уподобились «мощам святого», и даже сама библиотека с некоторым прискорбием вынуждена была это признать. Они остаются той самой достопримечательностью, которую чаще всего хотят посмотреть посетители. При всей скромности этих вещиц люди надеются с их помощью испытать волнующее ощущение связи, одномоментно оказываясь сопричастными к личности Линкольна, – получить возможность как бы побыть с ним в моменты, когда он рассеянно собирался в театр; когда, то ли по привычке, то ли с четким намерением, выбирал, какие из личных вещей ему нужно взять с собой. Линкольн, как мы теперь знаем, изучив содержимое его карманов, в чем-то отдавал должное традициям, держа при себе платок с его инициалами, вышитыми красной нитью. Но он демонстрировал и своеобразное сопротивление условностям, появляясь на публике в сломанных очках – вместо того чтобы отдать их в починку, Линкольн прикрепил отломанную дужку к оправе с помощью обрывка шнурка (рис. 91). Лучшего свидетельства тому, что президенту были чужды тщеславие и самолюбование, пожалуй, и не найти (62).

Рис. 91. Один из предметов, найденных в карманах Авраама Линкольна в ночь его убийства, – сломанные очки, дужка которых соединена с оправой обрывком шнурка (дата изготовления очков не установлена)

Дамские сумочки: и ценности, и хлам – «как у мальчишки в кармане»

Впечатляющие списки и описи предметов, хранящихся в мальчишеских карманах, много лет радовали читателей, но в прессе XX века их стало значительно меньше. «Конец эпохи карманов Гекльберри Финна: деньги и чековые книжки вытеснили оттуда ужей и жевательную резинку», – гласил остроумный заголовок статьи в New York Times, оплакивавшей эту кардинальную перемену (63). Хотя мальчишки уже не проявляли былой страсти к собирательству всяких диковин, эта самая страсть оказалась очень полезной для описания нового типа «собирателей» необходимо было признать факт того, что ранее исключительно мальчишеская черта присуща и взрослым женщинам. «Как у мальчишки в кармане!» – поразился в 1905 году клерк одной из газет, когда, принимая от некой «взволнованной» женщины объявление о пропаже дамской сумочки, выслушал весь список того, что в ней было. Женщина совершенно извела его долгими отступлениями о происхождении каждой потерянной вещицы и связанных с ней воспоминаниях и ассоциациях. За невероятное терпение этот клерк достоин того, чтобы процитировать здесь его хлесткое заключение по поводу того случая: «…карман мальчика не идет ни в какое сравнение с женской сумочкой, когда речь заходит о бесконечном разнообразии содержимого» (64).

Хотя высказывания клерка наверняка были немного отредактированы перед публикацией, они в целом верно описывают явление, которое становилось все более привычным и узнаваемым – по мере того как женщины, у которых карманы как системный элемент одежды то появлялись, то исчезали, стали обзаводиться ручными сумочками (их называли также «кошельки», «ридикюли» и т. д.). И по мере роста функциональной нагрузки сумочки все больше увеличивались в размерах – из крошечных кошельков для мелочи и носового платка конца XIX века они превратились в то, что критики называли «пухлым мешком», «вездесущим саквояжем», «чемоданом», «ящиком для мусора», «неподъемным грузом» и «тяжким бременем». Вскоре наблюдатели столкнулись с тем же парадоксом, что и в случае с мальчишескими карманами: теоретически женская сумка имеет ограниченный объем; практически же она, казалось, могла вместить все что угодно.

Подобные ремарки живо воскрешали в памяти обвинения в адрес женщин, звучавшие в XVIII веке по поводу содержимого их подвесных карманов – как и они, сумочки в представлении широких масс были подобны бездонным ямам, в которых царил полный беспорядок. И столетие спустя женщины по-прежнему не могли распределять предметы по телу, поскольку не имели шансов изучить и понять «науку карманного равновесия», как отмечал один сатирик, размышляющий в 1903 году о размолвках и разногласиях, которые возникали у одной супружеской пары из-за несоответствия между карманами и сумочкой. Муж, радостно похваляясь тем, что он может разложить по карманам несколько фунтов различных вещей так, что «почти не ощущает их тяжести», одновременно обеспокоен тем, что его жена совершенно не способна организовать все так же рационально. Мужчина предполагает, что, должно быть, именно по этой причине она, взявшись пришить пуговицу к его пальто, затем «набивает» извлеченные из всех карманов вещи в один-единственный, из-за чего при ходьбе он начинает опасно накреняться (65).

Кое-кто, впрочем, не упускал сказочных возможностей, которые предоставляли более вместительные сумки. В детской книге «Мери Поппинс» 1934 года П. Л. Трэверс описывает строгую, но милую няню, которая спустилась с неба со своим легко узнаваемым зонтиком и синим саквояжем[53] – последний она носила на локте, словно дамскую сумочку. Детям эта сумка поначалу кажется пустой. По очереди заглянув в нее, они восклицают, что «в ней ничего нет». Но пустой