историями о детях. Тревожная озабоченность, с которой родители следили за содержимым сыновьих карманов, возможно, указывала на их стремление найти подтверждения того, что с их детишками все в порядке.

Подобно тому как современные родители обеспокоены тем, что их чада проводят слишком много времени у экранов различных устройств, многим взрослым (и родителям в частности) в конце XIX – начале XX веков не давала покоя «чрезмерная цивилизованность»: они переживали, что комфортная городская жизнь и отсутствие физической нагрузки сделали мальчиков мягкотелыми, слабыми и женоподобными. Детский труд перестал быть залогом выживания семьи, как это было в эпоху семейных ферм, и дети стали все больше времени проводить в школах, где учащиеся были разделены на классы в соответствии с возрастом (такие учреждения полного среднего образования были широко распространены к концу XIX века) и участвовали в различных активностях, которые организовывали взрослые (от скаутского движения и спортивных клубов до коротких походов и пикников, организуемых церковными общинами). Теперь представители среднего класса считали, что им необходимо готовить своих детей к миру бюрократической работы, требующей всевозможных навыков социализации (20).

В процессе приспособления ко все более регламентированной жизни мальчики, похоже, утрачивали былую непосредственность, делавшую их «воистину милыми во всех отношениях». Знаменитые американские писатели восприняли такое положение дел весьма критически и наводнили страницы своих художественных произведений шустрыми озорниками, чьи образы были призваны напомнить читателям, «что являл собою мальчишка сорок лет назад» (21). Все началось с «Истории плохиша» Томаса Бейли Олдрича (1870)[46], а продолжили эту славную традицию «Том Сойер» Марка Твена (1876), «Мальчик и его городок» Уильяма Дина Хоуэллса (1890) и десятки других произведений. Авторы, писавшие о «плохишах», напоминали читателям, что «всамделишные мальчики» отнюдь не были «хорошими» (22) – они не склонны чинно сидеть в гостиной или на церковной скамье, слушаться матерей и внимать всему, что вещает учитель на уроке, как это делали персонажи в нравоучительных детских книжках и в пособиях для воскресной школы. Настоящие мальчики бродили по миру без ограничений и, свободные от присмотра взрослых, шагали от берега реки до лесопилки, старательно обходя стороной школу и дом, где их вечно ждали какие-то обязанности. В песенке, опубликованной в 1901 году на страницах Detroit Free Press, было ясно сказано, что «нормальный мальчик» – это «мальчик, читающий про Робинзона Крузо, мальчик с карманами, полными мусора» (23).

По задумке авторов повестей и рассказов о «плохишах», мир детства был настолько особенным, что родителям было не под силу «проникнуть» в него, даже если у них сформировалось какое-то поверхностное понимание. Поэтому родители и заглядывали всюду, куда только могли, включая карманы своих сыновей, ради этого понимания и спокойствия. В своем эссе для Every Saturday[47], посвященном карманам, Олдрич уверял что «не следует поражаться чему бы то ни было из найденного там» (в мальчишеских карманах) (24). В особенности родителям не следовало беспокоиться насчет всего того «мусора», который мальчишки, похоже, неизбежно накапливали в карманах, – происхождение и назначение его составляли одну из главных тайн, окружавших карманные «коллекции». Как следовало из часто публиковавшихся в те годы описей, мальчишки набивали свои карманы сломанными, грязными, ржавыми и совершенно бесполезными вещами, обрывками веревки, «ключами от никому не ведомых замко́в» (25), липкими крошками и крыльями ос. Парадоксальным образом для самого мальчишки весь этот мусор, как верно подметил Твен в «Томе Сойере», представлял собой «бесценные сокровища» (26).

Система ценностей, свойственная мальчишкам, казалась взрослым «необъяснимой» (27). Почему они считали одинаково важными «невзрачную черепашку и старую дверную ручку?» – вопрошал в 1870 году один из авторов (28). Тот факт, что мальчишки в равной степени оценивали подобные вещи (и это совершенно не вызывало у них ощущения какого-либо несоответствия), лишний раз подтверждал, что у них сформировалась особая культура со своими нравами и обычаями, а также своеобразная, пусть даже несколько причудливая, экономическая система. Во всех культурах присвоение ценности вещам – когда люди решают, что будет считаться сокровищем, а что никчемной безделушкой, – является одним из способов помочь человеку разобраться в устройстве этого мира (29). С разумной точки зрения соседи Тома Сойера наверняка признали бы, что тот их искусно одурачил, заставив платить за «привилегию» участвовать в побелке забора тети Полли. Но при этом они согласились бы, что и «дохлая крыса на длинной веревочке», и «осколок синей бутылки», выступившие в качестве денег, в этой функции были совершенно равнозначны (30).

Взрослым подобные нормы тем не менее казались иррациональными. «В его глазах алмазы и вполовину не настолько ценны», как собранный им хлам и разные «диковинки», – поражался один наблюдатель в 1867 году (31). Гуляя по окрестностям, мальчишки, похоже, собирали все, что только попадалось на глаза, а преобладающими среди этих диковин были образчики живой и неживой природы. Жабы, черепахи, крысы, черви, крабы, сброшенная змеиная кожа, птичьи перья, жуки и мыши – как живые, так и дохлые – составляли львиную долю таких «диковинок». Сюда же вписывались разнообразные объекты растительного и минерального происхождения: ореховая скорлупа, древесная кора, цветные камешки и ракушки. Авторы рассказов о «плохишах» полагали, что подобные «залежи» отражали широкий кругозор их обладателей, а также свидетельствовали об их устойчивой включенности в ритмы сельской жизни. В своей книге «Мальчик и городок» Хоуэллс на протяжении целой главы описывает процесс добывания пропитания мальчишками, сезонные особенности и доступные продукты – начиная от недозрелых «майских яблок»[48] до всевозможных «орехов с желудями и шиповника с боярышником», – всего, что можно было отыскать вдоль дорог и по берегам рек, в лесу и на лугах (32).

Рис. 87. Грейс Олби. «Содержимое карманов маленького мальчика» (1937). На неправдоподобно белом носовом платке разложены (слева направо): игрушечный самолет (вероятно, модель Douglas DC–2 образца примерно 1935 года – того самого самолета, который стал использоваться в первых коммерческих пассажирских авиарейсах), компактный фотоаппарат Norton Subminiature (размеры примерно 9×6,5×5 см), карманные часы, наконечник стрелы, складной карманный нож Sears STA Sharp и поверх него – ключ для роликовых коньков

В этих и других изображениях авторов «плохишей» прослеживается ностальгия по своему деревенскому детству и страстное желание сохранить традиции сельской жизни, стремительно исчезающие в меняющемся мире (33). Но к последней четверти XIX века, когда детство все больше становилось объектом коммерциализации, желуди в мальчишеских карманах-сокровищницах начали уступать место дешевым свистулькам. «Хлам» стал выглядеть скорее как скромный набор предметов, представленный на гравюре Грейс Олби 1937 года – художницы и матери пятерых сыновей (рис. 87). Единственный предмет из разложенных на чистом белом платке, похожий на некую находку – кремневый наконечник, который мог быть свидетельством каких-нибудь дальних вылазок, совершенных мальчиком в компании друзей.