что, подобно рогам изобилия, содержали в себе непомерные богатства, порой совершенно невероятные. Если верить историям, которые начали появляться в прессе примерно в 1850-е годы, мальчики держали в карманах далеко не несколько скромных мелочей, – ими дело отнюдь не ограничивалось. Эти сюжеты часто начинались со стандартной броской фразы: «Доводилось ли вам выворачивать карманы у мальчика?», Журнал New England Farmer в 1861 году сообщал, что мальчишеский карман «бросает вызов здравому смыслу» и что «нет ничего более любопытного» в нашем «унылом и сером повседневном мире» (7). В 1885 году один повзрослевший мужчина с прискорбием признал на страницах Puck, что мальчишеские карманы «вызывали безмерное удивление» у тех, кто сам не был мальчишкой или успел позабыть, каково это – быть им (8). И вот парадокс: «…теоретически карман мальчика – емкость весьма небольшая; практически же он может вместить что угодно» (9). Подобно мальчишескому желудку, его карман всегда готов растянуться еще немного, чтобы в него могла поместиться еще одна вещица, какой бы «странной» она ни была (10).

Комментаторы XIX века были единодушны во мнении, что «разнообразие и обилие предметов, которые оказываются в карманах мальчишек, исключают всякую возможность их каталогизации» (11). И действительно, нельзя было назвать эти запасы вещей полноценной коллекцией, поскольку здесь определенно отсутствовали какие-либо критерии их отбора. Зато мальчишеские карманы частенько уподобляли местам, где порядок уступает место хаосу, таким как антикварные магазинчики, лавки старьевщиков или блошиные рынки. Бытовали и аналогии с местами, где порядка не могло быть по определению, – например с вольером, как выразился один наблюдательный фельетонист, который сначала услышал, а потом и самолично увидел в кармане сына своих друзей живую крысу. Оказывается, юнец припас ее там в качестве гостинца для своей собаки (12).

Но тяга к каталогизации была слишком сильной, и почти каждый автор представлял читателю развернутый список, который становился сюжетным стержнем всего репортажа (рис. 86). В 1862 году внештатный автор Maine Farmer, сообщив, что они с женой «поймали своего чертенка и заставили его выгрузить все, что у него было», перечислил вещи, представшие их взору:

…кожа угря, кусок мела, огрызок свинцового карандаша, семь игральных шариков (включая «кровавый»), стальное перо, варежка без пары, ириска (очень грязная), железный шуруп, кусочек засохшей шпатлевки, четыре земляных ореха, уйма сухих апельсиновых корок, текст шуточной песенки (изрядно замусоленный), хвост воздушного змея (из разноцветных лоскутов), почетная грамота (датированная июлем 1860 года, сильно протертая на сгибах), чубук курительной трубки, обломок подковы, потемневшая десятицентовая монета[45] (со следами зубов), одна деревянная шпилька, косточка-амулет и, чтобы прикрыть и защитить это все, неимоверно грязный носовой платок, изначальный цвет которого определить не удалось.

Рис. 86. Иллюстрация к статье «А что в кармане у мальчишек?» (Every Saturday, август 1870 года). Отец изумляется, доставая из кармана штанов спящего сына живую черепашку

Отец, от лица которого ведется повествование в этой статье, описывает события с непредвзятой объективностью, подобно назначенному судом попечителю, который составляет опись имущества для составления завещания, или тюремщику, который, регистрируя очередного преступника, фиксирует все, что было при нем на момент прибытия в тюрьму. Без прикрас перечисляя все свои находки в этом невообразимом перечне, отец достигает полного юмористического эффекта с примесью сентиментальности. В карманах сына перемешались вещи, созданные природой, человеком и социумом; предметы, которые еще могут на что-нибудь сгодиться, соседствуют с безнадежно испорченными, а несущие в себе тайный магический смысл – с откровенно банальными. Отец особо подчеркивает детали – то, что на десятицентовике присутствуют «следы зубов», а один из шариков обладает особой «кровавой» окраской (то есть изготовлен из алебастра с красными прожилками), – и целенаправленно указывает занимательные особенности, упоминая «четыре земляных ореха» (хотя обычно их никто не считает) и «одиночную варежку» (выглядящую столь одиноко без пары). На фоне всей этой формальной точности невозможность указать точное число апельсиновых корок выглядит особенно примечательно. Используя такое неопределенное (к тому же просторечное) описание – «уйма», отец словно пожимает плечами, затрудняясь определить их точное количество (13).

Чем больше читатель углубляется в список, тем острее он ощущает, что конца ему не будет. По мнению Роберта Белкнапа, по сути, он приближается к «пределу допустимой смысловой нагрузки» (14). Специалист провел исследование списков, встречающихся в литературе, и выяснил, что превышение этого предела погружает читателя в беспробудную скуку. Но этот перечень все-таки подходит к концу, и отец завершает его «эффективным якорем» (15) – так Белкнап называет предмет, который указывает на завершение списка и привлекает особое внимание – грязный платок. При любых других обстоятельствах никто не счел бы его хоть сколько-нибудь очаровательным, но здесь платок играет роль великолепного завершающего аккорда; при этом его помятый вид свидетельствует о преданной, хотя и небрежной с гигиенической точки зрения заботе, с которой мальчик оберегал свои сокровища.

Некоторые родители и писатели этим и ограничиваются: простое перечисление предметов, извлеченных из карманов, – это достаточное свидетельство того, насколько странными они являются. Однако многие другие не могли устоять перед соблазном найти разумное объяснение и пытались на основе этих предметов предугадать будущую карьеру ребенка или придать им какой-то еще глубокий смысл (16). «Вероятно, кусочки проволоки и дерева и различные «чудные приспособления» вполне могли указывать на то, что перед нами «будущий механик», – писали в 1917 году в Monroe City Democrat (17). Один отец в 1923 году признавался на страницах Boston Daily Globe, что считает изучение содержимого карманов сына важнейшим способом узнать, чем тот в действительности живет, поскольку внимательный родитель мог найти в них «безошибочные указания на то, какие у него интересы и привычки, какое будущее его ожидает и какие проблемы его беспокоят». Тем не менее чаще всего попытки выяснить истинное значение пестрых «карманных коллекций» были столь же трудны, как и попытки разгадать некий загадочный «шифр» (18).

Преобладающая тенденция заключалась в том, чтобы выделить общую «для всех мальчиков черту», вместо того чтобы определить, что же говорит конкретная коллекция о конкретном мальчике. Одна мать, упомянув в эссе 1894 года, что ее сыну «карманов всегда мало», описывала его неимоверные карманные запасы с потакающей снисходительностью. Вместо того чтобы осуждать такое пренебрежение порядком, она с гордостью отзывалась о битком набитых карманах сынишки, полагая, что его «неразборчивый вкус» – признак того, что у нее растет «воистину милый во всех отношениях мальчик». Карманы, по мнению матери, открывают нам важнейшие подтверждения той собственно мальчишеской природы, которой обладает мальчик (19). Тот факт, что набитые карманы могли истолковать как некую характерную черту, имеющую биологическую природу или обусловленную особенностями развития ребенка, подсказывает нам, что целью всех этих «карманных инвентаризаций» было не развлечение читателя умилительными