– …Лу? – позвала Джилл откуда-то сверху. – Лу?..

– Боже! Черт, – выдохнула Луиза, отшатнувшись. Щеки пылали. – Джилл!

Губы тоже горели. Она кое-как пригладила волосы, Шейн неловко зачесал свои вьющиеся лохмы назад одним движением ладони, но все равно наверняка они выглядели, как нашкодившие дети.

Джилл стояла на лестнице, спросонья потирая лицо ладонями. Однако сестра была уже одета, а за спиной у нее болтался рюкзак.

– Лу, ты вроде хотела отвезти меня к тете Сесилии?

Глава пятнадцатая

1830 год

Оно билось о стены подвала, но пиктограммы, начертанные на двери и вырезанные в деревянных церковных половицах, не позволяли выбраться. Оно ревело и стонало, и его крики возносились к самому потолку, скреблись по стенам, цепляясь за распятие, шатающееся от тряски.

Пастор Боунз бесконечно крестился, шепча молитвы пересохшими губами, прося прощения у Господа за все грехи своих прихожан и за то, что допустил краснокожего в священные стены.

Индейца звали Ки-мон-хон, что с их варварского языка означало «поворачиваться лицом к ветру», и сейчас он пытался спасти Хаммерфорд, хотя его племя долгое время враждовало и воевало с переселенцами, основавшими на их земле свое поселение.

Вряд ли его соплеменники одобряли эту помощь, но Ки-мон-хон за нее выторговал себе возможность поселиться на окраине Хаммерфорда. Никто не мог обеспечить ему безопасность в крохотном городке в этом диком краю, но он сказал, что его не волнует, если собственные родичи срежут ему скальп. Он хотел прекратить смерти, которые оно несло на плечах.

Ки-мин-хон рассказал городскому совету, что чудовище, пойманное в сети, охраняет землю его племени и оно будет убивать каждого, кто посягнет на эти кукурузные поля и местные леса. Оно будет вскрывать тела и поедать внутренности, набирать силу и убивать, пока не посчитает, что здесь достаточно безопасно. И лишь тогда монстр двинется дальше, чтобы однажды возвратиться обратно, ибо белые люди, как паразиты, расползаются по земле, и везде, где ступает их нога, горит и окропляется кровью земля.

– А ты сможешь избавить нас от этого чудовища? – спросил глава городского совета, Эдвард Тейт.

Индеец кивнул. На его бронзовом спокойном лице не отразилось ни одной эмоции.

– Я вижу, что мое племя не сможет выжить в столкновениях с чуждым им миром, – произнес он. – Я – второй сын шамана и знаю, как бороться с духами и чудовищами. Взамен я прошу лишь возможность жить в этом новом мире.

Это были еретические речи, языческие и грязные, но, как пастор Боунз ни старался отговорить Совет и убедить их, что безбожникам веры нет, у него не получилось. Совет решил, что их небольшое поселение, и так наполовину изничтоженное чудовищем, пожирающим человечину, должно рискнуть и довериться краснокожему.

И теперь, слушая вопли и стоны, доносящиеся из подвала, пастор молился, упрашивая Господа простить их за осквернение Божьего дома. Пусть Бог поймет, что Совет действовал во благо.

Молитвы падали с губ, будто камни. Пастор знал, что они делают что-то не богоугодное.

Подняв голову, он взглянул на Совет. Никто из них не ощущал подобного. Их лица горели мрачной решимостью, и, что хуже всего, помощник самого Боунза, Люк, смотрел так же. Он верил в то, что они делали.

Ки-мин-хон вытащил нож и взрезал предплечье, без малейшей гримасы сунул палец в порез и принялся чертить кровью поверх вырезанных на деревянных половицах языческих знаков. Пастору чудилось, будто сама церковь сопротивлялась и стонала от подобного святотатства.

Вдруг, в момент, вопли из церковного подвала прекратились, будто накрыло одеялом тяжелой тишины. Ки-мин-хон поднялся на ноги. Его шатало.

– Он, – почему-то краснокожий звал чудовище так, будто оно имело пол, – останется здесь. Но каждый год нужно обновлять пиктограммы и каждое лето нужно приводить ему жертвы. Если он ослабнет, вы тоже пострадаете. Это его земля и он связан с ней неразрывно. Связан с этими полями и этим лесом.

– Жертвы? – ощерился Гилберт Миллер. – Мы так не договаривались! Может, тебе стать первым?

На лице Ки-мин-хона не дрогнул ни один мускул.

– Без меня вы не сможете обновлять защиту вашей церкви, и он вырвется наружу. Гнев монстра будет ужасен.

– Да я тебя самого сейчас туда кину! – зарычал Миллер и бросился на краснокожего, но мистер Тейт сдержал его.

– Его племя жило с этим чудовищем бок о бок, Гилберт. Нам стоит к нему прислушаться. Одна или две жизни в год ничего не стоят по сравнению с десятками и сотнями, которые он может погубить.

– Это же наши люди, наши дети! – Гилберт горел праведным гневом, и пастор Боунз понимал его.

– Тогда ты сам понимаешь, что лучше потерять нескольких, нежели всех.

Лицо Ки-мин-хона оставалось непроницаемым. Словно краснокожий отлично знал, каким будет решение. Пастор вновь размашисто перекрестился, глядя на мужчину и на кровоточащий порез у него на плече.

Это все было язычеством и святотатством, и он не собирался в этом участвовать, что городской Совет дальше бы ни решил.

Но уехать из Хаммерфорда пастору Боунзу было не суждено, и он навсегда остался в подвале собственной церкви…

1995 год

Джек скрутил фольгу с табаком и щелкнул кнопкой зажигалки. Синее пламя взвилось, опаляя кончик самокрутки.

Он любил подымить хорошим табаком, хотя и нечасто мог себя им побаловать. Сейчас – было нужно.

Над Хаммерфордом нависла тьма. Он чувствовал ее, разлитую в воздухе, липнущую к коже. Совет, от былой власти которого осталось лишь безумие, не ощущал, что, продолжая кормить духа, они дают ему силу, а он копит ее и жаждет вырваться, чтобы уничтожить городок, пленивший его когда-то. Жертв становилось все больше в последние годы, а урожаи – обильнее, свиньи на фермах – толще, но Джек понимал: глупых людей обманывает хищник, который ждет, когда они потеряют бдительность.

Его народ всегда чувствовал подобное. Жил по соседству с духами, зная, что ни на минуту человек не остается в одиночестве – вокруг него всегда полно существ, которых нельзя увидеть или ощутить, пока они не захотят сами. Ну, или пока не явятся по его душу и плоть.

Джеку хотелось выпить. Глотнуть огненного виски или холодного пива, напиться до беспамятства, пока ему не станет все равно и на Хаммерфорд, и на его жителей, и на приезжую девушку с черными косами, когда-то давно пробравшуюся к его дому со своим возлюбленным, предназначенным ей духами. Но даже он не мог бы столько выпить.

Родившись здесь, старик ни разу не выезжал дальше соседнего городка, где закупался некоторыми необходимыми в хозяйстве