она беспрестанно охотилась на меня. Как и все остальные кнарки. Но ты единственная из всех, кто чуть действительно не загнал меня в угол. Похвально.

Наступал рассвет. Мы оба повернулись к лазурной полоске, пронзившей лесную темень. Я не заметила, как и когда, но волк… Ваарко уже стоял подле своего хозяина.

– Значит, Бадзун-Гра реален, – сказала я, и теперь это не было вопросом.

– Так же, как мы с тобой, – подтвердил Карро, наблюдая за теплым светом, все больше озаряющим лес.

– И он будет искать нас.

– Уже ищет.

– Почему?

– Остальные вопросы потом, – перебил Карро. – Нам пора затаиться.

Сказав это, он указал вперед, и в рассветных лучах между далекой листвы я увидела каменные постройки Таццена.

– Дойдем до места. Там поговорим, – закончил Карро, и мы направились к городу.

– Последний вопрос, – сказала я. – Как Другой понял, что я больше не прежняя Шата?

– Ты уберегла его от падения.

– Разве кнаркам запрещается спасать своих? – удивилась я.

Карро остановился на границе леса.

– Не то чтобы… Просто прежняя Шата даже бровью бы не повела.

Приятнее одиночества может быть лишь сон на пуховой перине в большой чистой комнате. И даже то, что эта комната находилась в замке воров, едва ли омрачало мое и без того непонятное положение.

Карро привел меня сюда по подземным туннелям. Войдя в Таццен, я не успела пройти по заблеванным улочкам и пары ярдов – мы сразу спустились под землю.

Волк остался за городом. На границе леса Карро что-то прошептал ему, и зверь даже будто кивнул, прежде чем юркнуть в дремучие кусты.

Один из туннелей вел прямо в замок братьев, Аркина и Анцеля. И когда я поняла это, то ощутила смесь отвращения и облегчения. Отвращение от слишком уж свежих воспоминаний и облегчение оттого, что далеко за своими вещами ходить не придется.

В сухом винном погребе нас встретил трясущийся от страха прислужник, которого звали Лерри. Он так усердно пытался не смотреть в наши черные глаза, что потел как лошадь. В конце концов, я всерьез забеспокоилась, что он потеряет сознание прежде, чем проводит меня куда приказано. Но Лерри справился с такой непомерно сложной задачей и поручил меня заботливой служанке.

И теперь я наслаждалась каждым мигом. Спустя столько дней, проведенных среди людей и нелюдей, я мечтала лишь об этом. О покое и тишине. Как и в детстве, я предпочитала быть наедине с собой. Правда, тогда было куда проще – убежала к озеру, спряталась в траве, вот тебе и гармония. Взрослые так делать уже не умеют. Забывают как.

Молодую служанку звали Тиридой. Она была аккуратной и быстрой, но делала все настолько плавно и незаметно, что спустя какое-то время я перестала ее замечать.

Тирида была слепой. Различала лишь границы света, как сказал дрожащий Лерри. Тем не менее, проследив за ее точной работой, я не смогла бы представить более опытной и понимающей помощницы. Она словно тень перемещалась по комнате, ни разу не задев даже мои доспехи, разбросанные у кровати.

Меня попросили не говорить ей, кто я, ибо тогда я рисковала остаться без прислуги – никто зрячий не согласится прислуживать мне даже под угрозой смерти. И еще Лерри передал, что Аркин совершенно искренне попросил, чтобы я не обижала Тириду и не выходила из комнаты. Я на это лишь зевнула.

В первые же мгновения знакомства со слепой прислугой мы сразу выяснили, кто чего ожидает. Тирида уточнила, нужна ли она мне постоянно, что я предпочитаю есть и пить, когда и сколько. Потом она попросила прощения за свою слепоту. Мое сердце тяжелее обычного ударило по ребрам, и я вспомнила Янни-пом-пома. Но лицо дурака тут же улетучилось из мыслей, как только Тирида спросила, какого нагрева воду в ванной я желаю. Получив все нужные сведения, служанка принялась за работу, и больше я не услышала от нее ни слова.

Приняв душистую ванну с поистине магическими маслами, я даже не удосужилась надеть приготовленную свежую рубаху. Перетащив блюда с едой на кровать, я улеглась поверх покрывал в чем мать родила и вдохнула изумительные ароматы жареного на вертеле мяса в винно-ежевичном соусе, румяного пирога с миндалем и сливочным сыром и полного кувшина горячего эля с корицей и орехом.

Должно быть, я все-таки умерла и попала в посмертные дали. Ибо мои глаза и рот, наполняющийся слюной, отказывались верить в такие чудеса.

На вкус все оказалось еще лучше, чем на вид. Думаю, Тирида еще не успела дойти до своих покоев, когда я уже уплетала последний кусочек восхитительного пирога и выливала из кувшина последнюю каплю эля.

«Плевать на все, когда есть такая стряпня», – подумала я и нагая проспала до самого вечера.

– Зачем ты постоянно это делаешь?

Смешок.

– Что именно?

– Это. – Он ловит мою руку, зарывшуюся в его темных волосах.

Не грубо, не резко, а непозволительно нежно. Не знала, что он так может. От этого прикосновения я закатываю глаза и рвано выдыхаю. Он хоть и не видит меня, но слышит, и я знаю, что сейчас победно улыбается.

Дергаю его за волосы, и голова съезжает с моего живота на ноги. Теперь вижу его лицо. Гляжу сверху.

Каждый раз, когда смотрю в эти искристые глаза, во мне что-то происходит. Я бедного происхождения, и хотя хозяин обеспечил нам с сестрой достойное образование, у меня все равно нет слов, чтобы описать эти чувства.

Слышу, как в замке звенит колокольчик. Кухарка Рея трезвонит. Созывает всех к сбору. Алика, должно быть, уже напялила очередное некрасивое платье.

– Ты перестала, – говорит он, а я будто проснулась.

– Что перестала?

Он снова трогает мою руку, и я снова медленно умираю. Он копошится моей рукой в своих волосах, намекая, чтобы я продолжала играть с ними.

Я смеюсь. Он впитывает это.

– Кажется, ты чародейка, Митра… – полусонно тянет он.

– Почему это?

– Очаровываешь одним касанием. – Он поднимает руку и подушечками пальцев проводит по моей щеке. – Мне нужно учиться и помогать отцу, но единственное, к чему у меня пока раскрылся недюжинный талант, – это думать о тебе. Постоянно. И когда…

– Прекрати! – Мне приходится отвернуться.

Он приподнимается на локте, оказываясь наравне с моим лицом, и пытается заглянуть в глаза.

– Я знаю, мы договаривались…

– Вот и прекрати, – снова повторяю я.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах отражается небо.

– Митра, я лю…

Не даю ему закончить. Притягиваю за шею и целую в обжигающие губы. Ловлю хулиганистый вдох. Закрываю глаза, хотя знаю, что он любит смотреть. На мои губы, которые его