Стоя с закрытыми глазами у водопада, я вспомнила, как мама сшила мне первое платье, больше похожее на тунику солдата, чем на девчачье. Больше года я просила ее о нем – и наконец получила. Платье было из жесткой серой материи, а вместо положенных кожаных ремешков мама пришила темные хлопковые полоски. В тот день я была самой счастливой, а уже вечером вернулась в дом измазанная по уши и в порванном платье, потому что умудрилась подраться с каждым мальчишкой в округе. Увидев мое «военное» одеяние, они дразнились и дергали за рукава, за что и получали. Правда, мне досталось еще больше – мамка была в неистовой ярости. Она отхлестала меня плетью до крови, засунула в ванну, а испорченное платье куда-то унесла. Я его больше никогда не видела, и второго такого мама не сшила.

Алика ликовала, и каждый раз, когда мне приходилось напяливать женственные платьица, обязательно напоминала мне про то, самое любимое. «Этот цвет-то тебе точно идет больше, чем серый», – говорила сестра. Или «Я рада, что то омерзительное платье недолго прожило, иначе мне было бы стыдно за тебя, глупая Митра». Спустя мгновение после ее слов маменька уже влетала в комнату и разнимала нас, поочередно ругаясь и распутывая волосы Алики, побывавшие в моих бравых кулачках.

Да, обрывки памяти подсказывали, что мы с сестрой чаще дрались, чем смеялись. И мама чаще бранила меня, чем снисходила до похвалы. Но это была моя семья. Точнее, она есть. Где-то.

Кухарка была моложе мамы, а значит, сейчас ей около пятидесяти. Если ее не скосил ужасный недуг, то Рея жива и где-то наверняка обмакивает миндаль в медовый сироп для какого-нибудь непослушного сорванца.

А Алике, получается, сейчас чуть больше тридцати, и она тоже где-то есть. Наверное, вышла замуж, родила детей, как у Вейжа и Ясналии. Может быть, она тоже стала швеей – Алика всегда терпеливо выполняла мамины поручения, хоть и ненавидела любой намек на труд.

Я найду их. Найду дорогих мне людей. Пока я вспомнила лишь маму, сестру и кухарку, но чувствовала, что когда-нибудь память вернется если не полностью, итоли почти, но на это нужно время. А пока я иду за проклятым кнарком, его становится все меньше.

Я открыла глаза. Кнарк стоял рядом и безучастно ожидал. Как только перевела на него взгляд, он уточнил, можем ли мы идти дальше, и я даже на миг соблазнилась мыслью сказать «нет», но кивнула, и мы снова двинулись в путь. Достойный план побега еще не созрел, но только он сможет спасти меня от…

Бадзун-Гра. Отец. Насколько я помню, люди толком не знали, как и откуда он появился. Байки о нем ходили больше тысячи лет, и ни один человек не сомневался в суеверности этих сказок. Не было ни единого человека, который всерьез бы предполагал, что Бадзун-Гра существует.

Возможно, он жил когда-то, но его уничтожили, чтобы спасти человечество от кромешного мрака – каждый ребенок это знал, каждая собака и каждый куст. Остались лишь мифы. Страшилки для непослушных сорванцов, чтобы по ночам дома сидели, а не шныряли по диким лесам. И, конечно, эти байки разносились среди разных народов, и каждый из них украшал сказку по-своему, пересказывая ее на новый лад, да пострашнее.

Некоторые считали его богом, другие называли самой первой тенью, которую отбросил самый первый камень в мире. Иные же поговаривали, что Бадзун-Гра не более чем просто колдун. Невероятно могущественный? Да. Но все же колдун. А кого-то пугали байками, что Бадзун-Гра – это воплощенное наказание для всех грешников на земле. Возмездие за все содеянное.

Я не верила ни одной теории, но, думаю, первая была ближе всего к истине. Бадзун-Гра похож на бога. Равнодушен ли он так же, как его кнарки? Навряд ли. Если бы он был безразличен ко всему, какой смысл тащить ему драгоценности? Они были бы ему не нужны. Но ради этих бесценных камней Бадзун-Гра развязал Беспросветную войну и истребил половину Баата, а значит, они требовались ему не просто для удовлетворения ненасытного коварства. Камни нужны для чего-то еще. Для чего-то другого. И именно это приближало его к богам. Им всегда что-то нужно от людей: подать, вера, беспрекословное служение, жертвы и жертвоприношения – что угодно. Треклятым богам всегда что-то нужно.

Как бы там ни было, все догадки вдребезги разбивались об один-единственный и до смешного простой вопрос: где Бадзун-Гра блуждал целую тысячу лет? Как страшные сказки вдруг превратились в реальность? И почему это произошло всего-то меньше полувека назад? Грешников набралось слишком много? Или люди стали чаще произносить его имя без должного трепета?

Много загадок. Неприлично мало ответов. И еще меньше времени.

Последний и самый главный вывод, который сделала, проходя мимо скрывающихся в сумраке деревьев, заключался в том, что я не могу допустить нашу встречу. Со мной что-то не так – это непреложная истина. Я не та Шата, которая уходила от Отца в последний раз. И он это сразу поймет. Ему будет достаточно лишь взглянуть в мою сторону. И от этого меня бросало в ледяной пот.

Я не сразу осознала новое чувство. Наверное, до этой поры по-настоящему не верила, что он реален, искала другие причины для возникновения кнарков, но теперь мой кошмар ожил и тянул к себе невидимыми нитями. И лишь спустя время я поняла: наш Отец повергал меня в ужас. Каждый раз, когда думала о нем, глаза стекленели от озноба. Дыхание сбивалось, ноги становились ватными. Слишком человеческое чувство для кнарка, и от этого оно казалось еще страшнее.

Что Бадзун-Гра сделает, когда поймет, что я не прежняя Шата? Хотя это неверный вопрос. Правильнее спросить, чего он точно не сделает. Он точно не отпустит меня. Не позволит уйти. Меня ждет либо смерть, либо заточение, либо что-то похуже.

Я посмотрела на Другого и его ношу. Еще раз прикинула шансы. Мог ли он с мешком сапфиров на плече вымотаться чуть больше, чем я налегке? Если да, то…

За деревьями сбоку мелькнула тень. Черная и плотная, она принадлежала чему-то живому.

Я тут же взглянула на Другого. Никакой реакции. Он не остановился и не повернул головы. Не заметил?

Снова тень. С другой стороны. Я замедлила шаг, и теперь уже пристально обводила взглядом каждый ствол от основания до верхушки.

Ни единого звука, ни шелеста. Лишь вдалеке глухо ухали совы.

Что бы это ни было, оно передвигалось так же бесшумно, как