силами. Соответственно, блага, дарованные потомкам предками разного порядка – например, от умерших отцов до основателей клана, – во многом избыточны. Все без исключения предки могут сделать так, чтобы у их потомков были урожайными огороды и клевала рыба, дать им много детей и сохранить их здоровыми, уберечь от несчастных случаев или защитить другими способами и содействовать процветанию живых. Именно поэтому они становятся объектом молитв, жертвоприношений, пиров, ритуальных танцев и других культовых практик, и их физическим воплощением являются «священные» рощи, святилища, изображения, могилы, реликвии, кости, храмы и так далее, посредством которых устанавливается связь с почитаемыми мертвыми. Благодаря этому почитанию и общению предки находятся везде, где находятся их потомки, «делая все, что делают люди».

Впрочем, как я уже говорил, они не всегда приносят пользу – напротив, часто капризны и агрессивны. То, что пишет Мейер Фортес о западноафриканских талленси, – явление нередкое:

Отношения между людьми и их предками у талленси – это непрекращающаяся борьба. Люди пытаются добиться своего и умиротворить предков с помощью жертвоприношений. Но предки непредсказуемы. Именно их способность причинять вред и внезапно посягать на повседневное благополучие заставляет людей помнить о них, а вовсе не благодетельная опека. Они защищают социальный порядок агрессивным вмешательством в дела людей. Что бы они ни предпринимали, люди никак не могут контролировать предков. Подобно лесным и речным обитателям, они беспокойны, неуловимы, вездесущи, непредсказуемы и агрессивны (Fortes 1945, 145).

Часто отмечается, что отношения предков и потомков носят проявляющийся в большей или меньшей степени договорной и, по той же причине, в меньшей или большей степени скрытый конфликтный характер. С помощью жертвоприношений и воздаяний за них, между живыми и мертвыми устанавливается определенная реципрокность. Они могут кормить друг друга, что часто отмечается в отношениях между людьми и великими богами. Однако, как уже отмечалось, учитывая асимметрию сил, эти отношения не подразумевают взаимной поддержки, как принято считать, а означают подчинение живых. Заметим, что то, что часто выдается за реципрокность или дарообмен при жертвоприношении, правильнее понимать как дань и почтение, которые, кроме того, возвеличивают личность бога, передавая ему жертву, отождествляемую с личностью жертвователя. Пренебрежение ритуалами культа предков или нарушение их – это почти что «оскорбление монарха», вызывающее гнев предков, который может проявиться в несчастных случаях, болезнях или других бедах у потомков. Реакция людей на гнев предков зависит от культуры, как и их реакция на неспособность предков обеспечить им благосостояние даже после соблюдения всех табу, принесения жертв и выполнения других требований культа. Люди могут быть фаталистами. Но известно, что некоторые из них отрекаются от власти предков, намеренно пренебрегают ими или даже разбивают черепа – и находят себе другой объект почитания.

Традиционно на острове Манус, самом большом из островов Адмиралтейства, где живут знающие толк в рыбалке люди, в семьях все происходит так, как будто умерший отец все еще жив. Это по-прежнему его дом, он по-прежнему глава. Люди разговаривают с ним почти как с другими смертными. Новозеландский антрополог Рео Форчун (Fortune [1934] 1965) переводит его титул (Moen palit) оксюмороном «сэр Призрак», но, хотя почтительное обращение «сэр» и уместно, поскольку к названному семейному предку относятся с почтением, соответствующим его силе, он вовсе не асоциальный, ни к чему не привязанный призрак. Он образцовый родственный дух. «Власть сэра Призрака абсолютна, – пишет Форчун, – и ей необходимо подчиняться. Если сэр Призрак дает жизнь, человек живет; если сэр Призрак лишает жизни, человек умирает. Это неоднократно говорится сэру Призраку, когда человек обращается к нему» (5). Живой отец дома почитает сэра Призрака больше, чем своего собственного отца, «деда дома», который был отречен от семьи, а его череп – брошен в лагуну именно потому, что он позволил своему сыну умереть. Но даже когда уже его череп закрепили на стропилах дома, покойный отец пережил свою смерть, поскольку остался тем, кем был, и продолжил вести себя так, как вел при жизни. Если при жизни он был лидером общины, то теперь он лидер среди мертвых. Если он был «туземным полицейским» в колониальную эпоху, назначенным австралийской администрацией, то и сейчас он остался полицейским, который принимает духа – окружного комиссара режима духов и собирает духи-налоги с других духов дома. Он даже может жениться и завести детей с умершей женщиной из другого дома, для чего две семьи совершают соответствующий обмен ценностями от имени умерших. Умершие являются равноправными агентами обмена. По сути, предок – действующий правитель домашнего хозяйства. Форчун говорит о «договоре», согласно которому живые дают предку кров, пищу, тепло и почетное место, а он взамен обеспечивает людям успешную рыбалку, хорошее здоровье и попутный ветер для их каноэ, а также охраняет дом и следит за нравственностью его жителей (12–21).

Хотя верно, что отец является всеохватывающим источником благосостояния людей, представление о контракте упускает тот факт, что дом, дающий тепло и кров, принадлежит ему и он поставляет туда пищу. Предок дома приводит косяки рыб в соответствующие периоды года и обеспечивает ежедневный улов, от которого зависит семья. Если они пренебрегут им или опозорят себя – например, нарушив девственность обрученной девушки, – он накажет их. Он может испортить рыбалку, лишив ловушку или сети их «душ» и сделав их бессильными. За их проступки он наказывает живых голодом, нищетой, болезнями и несчастными случаями. Смерть, однако, обычно причиняется предками других домов, когда отец не может защитить своих. Необязательно в этом есть справедливость, поскольку многое зависит от темперамента отца и его отношений с другими активно действующими мертвецами.

Фюстель де Куланж рассказывает, что если древние римляне не обеспечивали умерших погребальными трапезами, то те становились злобными бродячими призраками, вызывающими у живых болезни и бесплодие. Однако если семья почитала их должным образом, они становились божествами-покровителями, постоянно участвующими в домашних делах и заботящимися об интересах своих потомков. «Мертвые считались священными существами. Древние давали им самые почтительные названия, какие только могли выдумать. Они называли их добрыми, святыми, блаженными». Более того, «по их мысли, каждый усопший был бог», а как апофеоз Фюстель де Куланж приводит слова Цицерона. «Цицерон говорит: “Наши предки хотели, чтобы люди, покинувшие эту жизнь, сопричислялись к сонму богов”». Злые или добрые, они боги, хотя злые становились в смерти такими же, какими были при жизни. Всех умерших, говорит моралист Цицерон, «считайте за существа божественные» (Фюстель де Куланж 1895, 12).

По сути Фюстель де Куланж описывает патриархальный домашний культ, имеющий некоторые сходства с культом сэра Призрака острова Манус, в котором доброжелательные действия мертвеца также являются реципрокными относительно ритуальных подношений, в частности