не стало концом. Отдельные группы эсэсовцев и фанатично настроенных офицеров продолжали драться.

Они стреляли и в русских, и в своих, тех, кто пытался сдаться. Пришлось их выкуривать и добивать. Последние очаги в лесу к северу от Милятина подавляли к вечеру, с помощью огнеметных танков и ротных минометов.

К вечеру 5-го июля все было кончено. Точнее, завершилась фаза активного уничтожения оказывающего сопротивление врага. Началась другая работа. Прочесывание и зачистка местности, взятие в плен, сбор и подсчет военных трофеев.

Картина, открывшаяся нашим войскам, была грозной и поучительной. Лесные поляны, утыканные черными скелетами танков и бронетранспортеров. Рвы, набитые телами в серо-зеленых мундирах. Заваленные трупами лошадей обочины.

В уцелевших погребах обнаружились тела раненых, которых немцы уже не могли да и не хотели эвакуировать и попросту прикончили. Пороховая гарь, мешалась здесь с непереносимой вонью трупного разложения и дезинфекции.

По дорогам, под конвоем красноармейцев с усталыми, закопченными лицами, брели колонны пленных. Они не походили на ликующих завоевателей, что переходили границу две недели назад. Это были оборванные, грязные, исхудавшие люди. Многие не поднимали глаз.

Офицеры, стараясь держаться прямо, все равно не могли скрыть дрожи в руках и пустоты во взгляде. Они полагали, что скоро будут отмечать в ресторанах Киева свою победу и принимать ласки, благодарных за освобождение от ига большевизма, украинок.

С поля боя свозили трофеи. Среди них были исправные пушки, пулеметы, грузовики. Ящики со штабными документами. Это был не просто разгром нескольких частей. Это было уничтожение целого соединения, считавшегося элитным ударным кулаком вермахта.

Сообщение в Ставку гласило: «К 20:00 5 июля 1941 года окруженная группировка противника в районе Дубно ликвидирована. Уничтожено до 70 % живой силы и техники. Взято в плен свыше 5000 солдат и офицеров, в том числе командир 111-го танкового полка полковник фон Адельсгейм. Трофеи подсчитываются».

Передовой КП 8-го мехкорпуса, лесной массив у Милятина-Бурины. 6 июля 1941 года

Последние трое суток слились в один долгий, выматывающий день, где счет велся не на часы, а на подбитые танки, отбитые контратаки и метры отвоеванной у врага земли. Голова гудела от недосыпа и постоянного напряжения, в ушах, даже в тишине, стоял гул.

Черт с ним. Главное, дело сделано. Котел перестал быть оперативной задачей. Он стал фактом. Красноречивым таким фактом в виде тысяч подавленно молчащих пленных, обугленных скелетов техники и мертвой тишины на том пятачке леса, где еще вчера гремел бой.

Я сидел на чурбаке у брезентовой палатки КП, пил из жестяной кружки крепкий, как отрава, чай, стараясь прогнать оцепенение. Радист, паренек с перевязанной головой, возился с приемником, пытаясь поймать Москву. Помехи, шипение, обрывки каких-то слов.

— Давай, давай, лови, — пробормотал я, не столько ему, сколько себе.

И вдруг сквозь треск и вой вырвался знакомый, размеренный, непоколебимо спокойный голос Левитана. Он звучал так же уверенно, как если бы читал прогноз погоды, а не передавал важное правительственное сообщение, но сегодня в нем прорывалась ликующая нота.

«От Советского Информбюро. В течение пятого июля наши войска на Шепетовском направлении, преодолевая сопротивление противника, продолжали вести бои по ликвидации окруженной группировки немецко-фашистских войск в районе Дубно…»

Я замер, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Не «отходили на новые рубежи». Не «с боями оставили», а «продолжали вести бои по ликвидации окруженной группировки». Эти слова, произнесенные вслух на всю страну, значили больше, чем любая победная реляция.

«…К исходу дня 5 июля окруженные части 11-й танковой и 57-й пехотной дивизий противника были полностью разгромлены…»

«Полностью разгромлены» — четко и просто, нечего добавить.

«…Уничтожено до 140 танков и бронемашин, свыше 200 орудий и минометов. Противник оставил на поле боя тысячи убитых солдат и офицеров. Взято в плен свыше пяти тысяч немецких солдат, захвачены многочисленные трофеи…»

За каждой такой цифрой я видел лица своих командиров, докладывавших охрипшими от команд голосами: «Взорвали дот», «Отразили атаку», «Танк горит». И лица бойцов, которые больше не встанут.

И в этом сухом перечислении нельзя было разобрать горечь первых поражений, которую теперь оттеняла эта жесткая, выстраданная правда победы. Нашей первой крупной победы в этой войне.

«…Успешные действия наших войск на этом участке фронта явились результатом умелого руководства, стойкости и массового героизма личного состава…»

«Умелое руководство». Моего имени не прозвучало. И правильно. Это была победа не одного человека. Это была победа каждого из нас, от сапера, минировавшего дорогу, до связиста, под огнем восстанавливавшего провод. От танкиста, шедшего на таран, до пехотинца, бросавшегося с гранатой под гусеницы. И все-таки где-то в Кремле, слушая это сообщение, Сталин, Тимошенко, Берия, кивали, зная, чье это «умелое руководство». И этого было достаточно.

Радист выключил приемник. В лесной темноте воцарилась тишина, теперь уже не тревожная, а усталая, тяжелая. Я допил чай, чувствуя, как его жар медленно растекается по изможденному телу.

Никакой эйфории мы в штабе не испытывали. Никто не вопил о том, что мы их победили. До полной победы было ох как далеко. Мы только доказали им, там, в Берлине, что их блицкриг можно остановить.

Доказали своим, в Москве, что армия не развалилась, что она может биться и побеждать. И доказали самим себе, здесь, на этой политой потом и кровью земле, что цена, которую мы платим, не напрасна. Что мы можем не только умирать, но и убивать.

Я поднялся, разминая затекшую спину. Впереди была ночь. А за ней начнется новый день войны. Немец, получив такой щелчок по носу, не успокоится. Он будет бросать сюда свежие силы, пытаясь взять реванш.

Надо было готовить оборону, подтягивать резервы, эвакуировать раненых, хоронить убитых. Работы море. Когда я вошел в палатку, где при свете коптилки склонялись над картами Рябышев и его штабисты, то увидел в их глазах твердую решимость выстоять.

— Ну что, товарищи, — сказал я, подходя к столу. — Отметили нашу работу в информационном бюллетене. Теперь нам нельзя ударить в грязь лицом. Работаем. Немец еще покажет свой характер.

И подтверждение мои словам было получено очень быстро.

Глава 14

Фон Клейст был в бешенстве. 1-я танковая группа, его гордость, попала в передрягу, в которой вообще не должна была оказаться. Да не вся, только 11-я дивизия, угодила в капкан вместе с 57-й пехотной, но ведь это же были лучшие из лучших, элита вермахта.

Русские перемололи ее в пыль. У генерала-полковника дрожали руки, когда он рассматривал снимки, сделанные самолетом-разведчиком. Вторым по счету. Потому что первый умудрились сбить новые высотные истребители Советов.

На отличных глянцевых фотографиях были