Верит, что я — его сломленная, обиженная игрушка, готовая за место под новым солнцем сдавать свои же войска. Хорошо. Отлично, даже. Чем активнее он «использует» меня в своем воображении, тем больше немцы будут видеть то, что мне нужно.

— Отвечайте, — сказал я Грибнику. — «Слабое звено» расположено в районе севернее Бердичева. Там, дескать, «дислоцируются свежие, но необстрелянные дивизии, командный состав слаб, моральный дух невысок из-за слухов о поражениях». Пусть попробуют туда ткнуть. А про «пораженцев» в Москве сообщите так, что «Влиятельные фигуры, склонные к поиску диалога, существуют, но их имена — не для передачи через эфир. Поможете мне получить военные результаты, тогда и о политике поговорим».

Грибник, записывая, кивнул. Он все понял. Мы не просто скармливали противнику дезинформацию. Мы формировали у него нужную нам картину происходящего на фронте и в тылу, при которой наша оборона якобы шатается, командование разобщено, а один из лучших полководцев готов на предательство.

И очень хотелось надеяться на то, что эта картина заставит фрицев совершать катастрофические ошибки, подобные той, что уже привела их 1-ю танковую группу в Милятинский котел.

Про котел — это была не метафора. В лесах и полях под Милятином немцы отчаянно бились в оперативном окружении, пытаясь прорваться на запад, бросая в контратаки все, что могли собрать.

«Сжимаем кольцо, — докладывали мне Рябышев и Карпезо. — Давим изо всех сил, хотя фрицы лезут на рожон, как осатанелые».

Именно сейчас, когда Скорцени в Берлине потирал руки, уверенный в том, что контролирует «больного русского генерала», здесь, в этом бетонном подземелье, решалась судьба немецкого наступления на юге СССР.

Я взял трубку ВЧ, соединившись с начальником артиллерии фронта.

— Приказываю, всем батареям, включая, реактивные минометы, приданным 8-го и 15-му механизированным корпусам, с четырнадцати ноль ноль начать методичный обстрел для ликвидации окруженной группировки противника. Сокращать периметр. Бить по узлам сопротивления, выявленным разведкой. К утру второго июля сжать котел до размеров, исключающих активное использование моторизованных соединений врага.

Положив трубку, я обернулся к Ватутину, который работал с картами на соседнем столе.

— Николай Федорович, как у нас обстоят дела с резервами? Немец обязательно попытается деблокировать извне.

— 31-й стрелковый корпус выдвигается на рубеж прикрытия. 9-й механизированный находится в готовности для контрудара по деблокирующей группировке. Если, конечно, немцы не поверят вашей дезинформации по «слабому звену» под Бердичевым и не бросят все туда.

— Хочет надеяться, что поверят, — сказал я. — Они же получили информацию от своего «главного агента». От меня.

Я подошел к стене, где висела большая карта всего Юго-Западного направления. Синие стрелы все еще смотрели вглубь нашей территории, но одна из них теперь была перерезана красным кольцом.

Рассеченная на три части 1-я танковая группа вермахта, под командованием генерала-полковника Эвальда фон Клейста, вынуждена была сражаться в окружении, что влияло на обстановку в целом, а главное — показывало нашим, что фрицев бить можно.

Так что пусть Скорцени продолжает свою «бурную деятельность». Пусть строчит шифровки, строит планы, докладывает о невероятных успехах. Дважды в эту игру вряд ли удастся сыграть, но и одного раза хватит.

Лесной массив западнее села Милятин-Бурины. 2 июля 1941 года

Оберст Ганс фон Адельсгейм стоял, прислонившись к броне подбитой «четверки», и курил. Сигарета «Juno» была третьей за час, но горький дым не мог перебить запах — стойкую, въедливую смесь гари, пороха, человеческих испражнений и чего-то гнилостного.

Этот, с позволения сказать, аромат исходил от брошенных в кустах тел. Это и был запах котла. Kesselschlacht. Бой в окружении. Только в учебниках тактика окружения выглядела красивой схемой со стрелами. На деле это была вонючая, тесная яма.

Еще вчера он, командир 111-го танкового полка 11-й танковой дивизии, уверенно вел свои машины в прорыв. Русские казались ему жалкими, плохо организованными. А потом все перевернулось. С флангов, откуда их уже вышибли, ударили свежие советские танки.

Не те устаревшие коробки, которые горели в первые дни, а новые, с обтекаемыми башнями и пушками, пробивавшими броню панцеров с приличной дистанции. И эти русские танки не просто контратаковали, они перерезали дороги, связь, пути подвоза.

Теперь фон Адельсгейм был командиром не полка, а «боевой группы» из трех подбитых танков, двух зенитных «ахт-ахтов», снятых с шасси и вкопанных в землю, и горстки пехотинцев из разных рот. Бледные, с осунувшимися лицами, они явно не понимали, что происходит.

— Герр оберст, — обратился к фон Адельсгейму лейтенант Кёлер, его адъютант. Лицо этого сопляка было землистым, в уголках губ засохла пена. — Связи со штабом дивизии нет. Рация молчит. Капитан Берг доложил, что горючее кончилось. «Ахт-ахты» стреляют последними снарядами. Ваши приказания, герр оберст?

— Приказания? — переспросил тот и с силой швырнул окурок в грязную лужу. — Приказываю ждать… Ждать деблокирующей группы. Или приказа идти на прорыв.

— На прорыв… — начал было Кёлер, взглянув на часы.

— Молчать, лейтенант.

Прорыв. Это слово витало в воздухе. Все о нем думали. Вот только организовать его сейчас было невозможно. Танки стояли без горючего. Пехота измотана. А русские методично, час за часом, сжимали кольцо.

Их артиллерия работала как часы. Сначала разведка боем, потом огневой налет, потом атака пехоты. Не яростная, несуразная, как в первые дни, а холодная, расчетливая. Они не лезли на пулеметы — они обходили, отрезали, изолировали один очаг сопротивления от другого.

Справа, метрах в трехстах, раздалась частая, сухая трескотня — русские пулеметы «Максим». Потом взрывы гранат. Еще один опорный пункт перестал отвечать по радио. Еще одна группа солдат перешла в разряд «пропавших без вести».

Из-за деревьев выползли двое. Санитары. Тащили на плащ-палатке раненого. Нога была перевязана грязными бинтами, но кровь сочилась сквозь них, оставляя темный след на земле. Так он не долго протянет.

Один из санитаров, старый унтер-офицер, поймав взгляд оберста, только молча мотнул головой. Фон Адельсгейм понял. Медикаментов нет. Обезболивающего тоже. Раненый, молодой солдат из Кельна, стонал сквозь стиснутые зубы:

— Mutter… Mutter…

Оберст отвернулся. Смотреть на это было невыносимо. Танкисты тоже не радовали. Они сидели на корточках у своих лишенных подвижности машин. Кто чистил затворы пистолетов, кто просто уставился в землю. Куда только подевалась их бравада?

Этих парней учили побеждать, что они делали в Европе. И никто не учил, как сражаться в окружении, без связи, без снабжения, под методичным огнем противника, который, согласно всем сводкам Верховного командования, должен был быть разгромлен еще неделю назад.

Внезапно с юга донесся новый звук. Не гул артиллерии, а нечто иное — нарастающий, тоскливый вой, словно рев тысячи разъяренных ос. Все, кто очутился на Восточном фронте в последние