обратно, к провалу в стене. Выглянул наружу. С немецкой стороны, из-за развалин, виднелась крыша автофургона с огромным рупором на крыше. Возле него топтались немцы, облаченные в фельдграу. Один, похоже, с микрофоном.

— Рюский зольдатен! — орал рупор. — Ваш командир бросил вас! Сдавайтес! Вам гарантируют жизн! Виполняйте приказ фюрер, и ви вернетес нах хауз!

Голос метался по развалинам, ударяясь о камни и возвращаясь жалким дребезжащим эхом. Как ни старался немчик говорить по-хозяйски, но исковерканные русские слова, произносимые им, звучали нелепо, даже смешно.

Майор Гаврилов постоял минуту, вцепившись пальцами в выщербленный кирпич. Потом сплюнул сквозь стиснутые зубы. Плевок упал в пыль у его ног. Комполка обернулся к своим. Подмигнул. Поднял СВТ. Прицелился. Нажал на спусковой крючок.

— Ви храбрый зольд… — затянул было ту же волынку фашистский агитатор и осекся на полуслове.

Послышались беспорядочные винтовочные выстрелы. Майор успел заметить, как грузовик с рупором принялся отползать в тыл. Посмотрел на своих бойцов. Лица изможденные, закопченные, но в глазах ни капли сомнения.

— Гарантируют жизнь, — проговорил Гаврилов тихо, хрипло. — Слышите, ребята? Они мирные города бомбят, танками телеги с беженцами давят… Кто в Испании с ними воевал, рассказывали…

Бойцы загомонили, дескать, знаем мы эту фашистскую сволочь.

— «Рюский зольдатен сдавайтес…», — передразнил Гаврилов убитого им агитатора. — Уйти они нам, видимо, не дадут. Так что придется принять последний и решительный бой, хлопцы. Свою задачу мы выполнили, дали нашим отойти на новую линию укреплений… Так что приказывать не стану. Каждый сам за себя решит, драться или сдаться.

— Русские не сдаются, — проворчал Гуменюк.

И остальные с ним согласились. Командир 44-го стрелкового полка майор Петр Михайлович Гаврилов, набрав полную грудь воздуха, крикнул так, чтобы было слышно не немцам, но и своим, тем, кто, может, еще оставался в развалинах:

— Товарищи! Братья мои! По фашистской мрази — ОГОНЬ!

Алеша, связист, высунулся из пролома и дал короткую очередь из трофейного «шмайссера». Немецкие солдаты бросились в укрытие. Началась яростная перестрелка, причем гавриловцы били прицельно, экономя патроны.

Сверху, с позиции Зиборова, снова ожил «Максим», накрывая длинными, но точными очередями отходящих вслед за грузовиком фашистов. Со своего рубежа Гуменюк и его бойцы открыли винтовочный огонь.

Гаврилов покинул позицию, после того, как приказал остальным отступить. Бойцы углубились в лабиринт подземных казематов, прислушиваясь к нарастающему гулу реактивных минометов, где-то за Бугом. Это был ответ, который дали немцам на «Линии Жукова».

Штабной пункт «Узел-1». 28 июня 1941 года

Секундная стрелка на стенных часах отсчитывала последние секунды шестых суток войны. Напряжение первых дней постепенно уступало место деловитой сосредоточенности на поставленных задачах.

Шок, вызванный началом боевых действий прошел. Люди постепенно вживались в быт войны. Конечно, всем хотелось знать, что происходит сейчас со страной. Понятно, что каждого охватывало беспокойство за родных и близких.

Сведения о происходящем на других фронтах были скудными. Известно только, что задуманный Гитлером «блицкриг» увяз в яростном сопротивлении наших вооруженных сил. В первой версии истории, единого, слаженного ответа немцы не получили.

Театр военных действий представлял собой множество локальных столкновений, и как таковой фронт сформироваться еще не успел. И все же бойцы Красной армии сумели собраться, нанося оглушительные удары по наступающим колоннам немецких войск.

Иная картина складывалась сейчас. К крупным населенным пунктам бомбардировщики фашистов не прорвались ни в первый день, ни в последующие. Советская авиация, которая не понесла сколько-нибудь существенного урона, то и дело сбрасывала их с неба.

Пограничники, хоть и получили приказ отвести основные силы на «Линию Жукова», все же дали отпор врагу. Чего только стоили действия защитников Брестской крепости. Несмотря на меньшие силы и благодаря лучшей подготовке, они опять стали костью в горле врага.

По сути, обрекли наступающие немецкие 3-ю и 4-ю танков и 45-ю пехотную дивизию долгими часами, а потом и днями штурмовать наши укрепления. И потери фрицы понесли такие, что сами были вынуждены признать, что те «превышают нормальный уровень».

На обычный литовский городок Таураге, фрицы бросили танки, потому что пехотные части не смогли сломать сопротивление хорошо вооруженной 125-й стрелковой дивизии. В отличии от известной мне версии истории, фашистам пришлось здесь еще хуже.

Несмотря на поддержку тяжелой артиллерии, немецкая 1-я танковая дивизия потеряла около пяти ста человек, причем, половину убитыми. Город нашим пришлось сдать, но генерал-майор Богайчук сумел вывести вверенные ему части изрядно потрепанными, но боеспособными.

Так что эти и многие другие примеры слаженного, планомерного сопротивления вражескому вторжению внушали надежду на лучший вариант развития событий начавшейся Великой Отечественной войны.

Даже я чувствовал терпкий, медный привкус ярости — сдержанной, выстраданной, ждущей своего часа. И стоя у карты, на которую наносились отметки, отражающие последние сводки, я уже видел, как мы ответим гадам.

Обозначающие их продвижение синие стрелы, что вдавились в нашу оборону, как гигантские клинья, в районе Луцка, Брод, Дубно, уже не выглядели так бодро, как на картах 22-го июня. Они растеклись, распухли, утратили четкость.

Как будто металл клиньев начал плавиться от трения о наше сопротивление. Это подтвердил и Ватутин. Обычно молчаливый, с темными от недосыпа кругами под глазами, он все эти дни был моей правой рукой.

— Немец выдыхается, Николай Федорович, — проговорил я, не отрывая глаз от карты. — Смотри. Группа Клейста. Его 11-я танковая у Радехова второй день топчется на месте. 16-я моторизованная завязла в болотах у Дубно. Пехота отстала на тридцать километров. Их тылы растянуты, как резина. Они уже не бьют — они долбятся лбом в нашу оборону.

Я ткнул пальцем в две синие стрелы, самые мощные, упиравшиеся в район Луцка и Бродов. Между ними зиял коридор. Не широкий. Километров двадцать. В реальности забитый разбитой техникой, брошенными обозами, измотанными частями.

Этот коридор, немецко-фашистские захватчики не успели прикрыть, потому что рвались вперед, уверенные, что мы разбежимся. А мы не разбежались. Это-то и стало для немецкого командования полнейшим сюрпризом.

— Они сами влезли в мешок, — сказал Ватутин. — Только стенки этого мешка еще держатся их напором.

— Значит, пора стенкам сомкнуться, — отрезал я. — Пора показать им, что такое настоящий котел.

Я обвел карандашом район к северо-западу от Дубно. Здесь, в лесах, уже пятые сутки, как засадные хищники, затаились вовремя выведенные из боя подразделения 8-го и 15-го мехкорпусов. Потрепанные, конечно.

Теперь они представляли собой сборную солянку из уцелевших танков, мотопехоты на грузовиках, артиллерии, которую удалось оттянуть с передовой. Горючее и снаряды подвозили ночами, по проселочным дорогам, под носом у немецкой разведки.

Разумеется, были у нас и свежие соединения, не введенные в бой. Мы берегли этот кулак. Берегли до последнего.