осыпая землей и щебнем залегших бойцов. И тогда из резервной ячейки поднялся красноармеец Калюжный.

Молодой, румяный парень из-под Винницы, до войны работавший пекарем. В руках у него была бутылка с зажигательной смесью, тряпка, торчащая из горлышка, уже полыхала. Его окликнули, но боец не слышал.

Он бежал, низко пригнувшись, странно подпрыгивая на кочках, прямо на танк, который разворачивал к нему бортом. Немецкий пехотинец заметил его, дал очередь. Калюжный споткнулся, но не упал, сделал последний рывок и швырнул бутылку.

Она разбилась о решетку моторного отделения. Огненная река хлынула по броне. Танк остановился. Из люков повалил густой черный дым. Калюжный отполз на несколько метров и замер, прижимая руку к животу, где расползалось кровавое пятно.

Бой длился еще минут сорок. Немцы откатились, оставив на поле шесть дымящихся танков и десятки темных, неподвижных фигур. Батальон поредел страшно. Траншея местами сровнялась с землей. Стонали раненые.

Громов, обходя позиции, остановился возле Калюжного. Санитар уже накладывал повязку. Парень был бледен, но оставался в сознании.

— Ну что, пекарь, — хрипло сказал комиссар, — поддал гадам жару?

Калюжный слабо улыбнулся:

— Так точно, товарищ батальонный… Только тесто, видать, не поднялось… Слишком жесткие они…

— Поднимется, — проговорил Громов, положив ему на плечо тяжелую, потную ладонь. — Обязательно поднимется. Держись.

На командном пункте Басенко, закуривая трофейную немецкую сигарету, докладывал по полевому телефону:

— Атаку отбили. Позиции удерживаем. Потери… Потери значительные. Ждем подкрепления и боеприпасы. Нет, не отошли. Ни на шаг.

Он посмотрел на поле, залитое утренним солнцем. Дым от горящих танков стлался по земле, медленно растворяясь в чистом небе. Было тихо, только где-то далеко стонал раненый и позвякивала проволока, порванная осколками. Они выстояли.

Штабной блиндаж «Узел-1». Ночь на 24 июня.

Сводки, что ложились на стол, казалось были пропитаны кровью. Каждая строчка — это оборванная связь, это долгая пауза в эфире, после которой голос на том конце, если и появлялся, становился хриплым и звучал сдавлено:

«Держимся, товарищ командующий… Боеприпасы на исходе… Командир убит…».

Усталость накатывала свинцовой волной, давила на виски. Закрыл глаза на минуту — перед ними поплыли карты, стрелы прорывов, силуэты наших сгоревших танков, вставших как памятники на полях под Луцком и Бродами.

И лица командиров, которых я отправил на те рубежи. Потапова, упрямого и яростного как бык. Музыченко, спокойного, как утес. Соколова из 8-го мехкорпуса, глаза которого еще вчера горели лихорадочным огнем предстоящего боя. Где эти люди сейчас? Живы ли?

Смахнул со лба холодный пот. Такие мысли недопустимая роскошь для командующего. Здесь, в этом бетонном чреве земли, от них некуда было деться. Мне не хватало привычного грохота, вони пороха и пота, живых глаз бойцов, которые ждут приказа и верят в командира.

Здесь была тишина, нарушаемая только шепотом радистов и скрипом рейсфедеров. Тишина, в которой слишком громко звучала собственная совесть. Чтобы отмахнуться от нее, взял свежую карту группы армий «Юг».

Танковые клинья Пауля фон Клейста, перемалывая живую плоть наших дивизий, прорвали заслоны у Владимира-Волынского. Туда я бросил последний резерв на этом направлении, а именно 87-й стрелковый корпус. Пока держатся мужики.

— Связь со штабом 15-го мехкорпуса Карпезо. Немедленно.

— Прервана, товарищ командующий. Рация молчит, проводная — перебита. Послали делегата связи на «Додже».

— Через час, самое позднее, я должен с ним говорить. Или с его начальником штаба. Или с любым, кто остался в живых и знает, где корпус. Иначе мы ослепнем на всем левом фланге.

Связист откозырял и исчез. Я встал, разминая затекшие плечи, подошел к столику с термосом. Черный, как мазут, кипяток обжег губы, но прочистил голову. Вспомнил Халхин-Гол. Пыльную степь и первый, серьезный натиск японцев.

Тогда тоже могло возникнуть ощущение, что все рушится. Не у меня. У других. Вот только тогда я был там, на КП, в палатке, слышал разрывы, видел дым, поднимающийся над горящими танками. Чувствовал биение пульса боя всей кожей.

А здесь… Здесь я как паук в норе, считывающий через биение нитей своей паутины, подробности схватки, происходящей за много километров от меня. Знаю больше, чем любой командир на передовой, но не могу вдохнуть в них этой уверенности личным присутствием.

На столе лежала телеграмма из Москвы, от Тимошенко. Сухой текст: «Требуются решительные контрудары по прорвавшимся группировкам. Инициатива допускается». Решительные контрудары… Легко писать, сидя в кабинете. А чем их наносить?

Остатками дивизий, которые и так дерутся насмерть? Гарнизонами окруженных укрепрайонов? Мехкорпусами, которые нельзя сжечь понапрасну, хотя их командиры и бойцы так и рвутся в бой?

Вспомнил данное себе самому обещание держаться семь дней, покуда немецкое наступление не начнет выдыхаться, и тогда ударить своими главными резервами, которые держу в кулаке, не давая пальцам разжаться.

Первые двое суток почти прошли. И уже видно, что первоначальный план работает. Немец не идет маршем. Он ползет, увязая в нашем сопротивлении. Каждый час, вырванный у него сейчас — это возможность сконцентрировать свежие силы в тылу.

В дверь постучали. Вошел полковник Стрелков, начальник штаба узла. Лицо его было серым от усталости, наверное, как и у меня.

— Георгий Константинович, связь с Карпезо! Через вспомогательный узел в Дубно. Коротковолновая, помехи, но слышно.

Я чуть не выронил кружку. Бросился к радисту.

— «Лесник», я «Утес»! Прием! — заорал в трубку.

В динамике шипело и трещало, потом пробился сдавленный, искаженный голос:

— «Утес», я «Лесник»! Слышу с трудом… Веду бой в районе Радехова… Противник — танки и мотопехота… Потери в технике тяжелые… Топливо на исходе… Но держимся! Второй эшелон ввел в бой… Немец не прошел!

Слова прорывались с трудом, но нетрудно было представить обстановку тяжелого боя. Ладно. Это все сопли. Главное, что они держались. Корпус не разгромлен. Он по-прежнему в драке.

— «Лесник»! Молодцы! — крикнул я в микрофон, забыв про все уставы. — Держитесь до темноты! Ночью будем подтягивать резервы и горючее! Ваша задача прежняя. Сковать и измотать противника! Как поняли?

— Понял… Постараемся… Связь прерыва…

Эфир захлебнулся шипением. Я отстранил микрофон. В груди что-то екнуло, не боль, а что-то иное. Горечь и гордость. Постараемся. Значит, сделают. Русские не сдаются и слов на ветер не бросают.

— Стрелков, — обернулся я к полковнику. — Все, что можно собрать из горючего и снарядов в тылу отправить в район, где дерется «Лесник»! Ночью, с максимальной маскировкой. Бронебойные снаряды в первую очередь. И найти способ эвакуировать раненых оттуда.

— Есть!

— И доложите Ватутину, что пятнадцатый корпус жив и бьется. Фланг не прорван. Значит, можно готовить контрудар восьмым и четвертым корпусами у Дубно. Завтра, на рассвете.

Вернулся к карте. Красным карандашом обвел район,