КОВО не нанес. Сталинские соколы даже из старых машин выжимали все их оперативно-тактические преимущества. А появление в воздухе новых и вовсе стало для немцев сюрпризом.

Вражеской авиации не удалось выполнить большинства поставленных командованием задач. Бомбардировщикам пришлось сбрасывать, боезапас где угодно, кроме намеченных целей. Немецкие истребители прикрытия дрались ожесточенно и наши самолеты все же горели.

Однако горели и хваленые «Мессеры» и «Фокеры». С диким воем сваливающиеся в пике «Штукас» не сумели произвести на красноармейцев ожидаемого впечатления. Зря что ли они несколько месяцев спали, ели, занимались строевой, рыли окопы и так далее под вой сирен собственной ПВО?

Да, по всему фронту, от Балтики до Черного моря, немецкие ударные группировки перешли границу. Передовые заставы пограничников, заранее отведенные на укрепленные позиции «Линии Жукова», не были уничтожены в первые часы нападения.

Там, на первой полосе обороны, которую без лишней спешки готовили больше года, окопы и ДЗОТы не пустовали. Бойцы дивизий прикрытия с тревогой, но без паники прислушивались к накатывающимся со стороны границы гулу и грохоту.

Они ждали своего часа с прошлого вечера, заранее выспавшись. Накануне был получен секретный приказ о приведении войск всех приграничных округов запада СССР в «полную боевую готовность».

Немецкие командиры танковых и мотопехотных дивизий были неприятно удивлены, когда на самой границе с Советами напоролись не на огонь пограничных заслонов, а на широкую полосу противотанкового и противопехотного минирования.

Пришлось на некоторых участках задержать наступление, покуда саперы не проложат для техники и людей безопасные проходы. Ожидал захватчиков неприятный сюрприз и при форсировании водных преград. В воде тоже оказались мины.

И когда первые немецкие танки, типа «Pz.III» и «Pz.IV», экипажи которых были уверены в легкой прогулке, прорвались, наконец, на украинские, белорусские и прибалтийские поля, их встретил прекрасно организованный шквальный заградительный огонь из всех стволов.

Все эти мероприятия не остановили немецкое вторжение, но они его замедлили. Немецкие генералы, ожидавшие, что вверенным им частям удастся прорвать оборону противника за считанные часы, с удивлением и растущим раздражением фиксировали, что русские не бегут и не сдаются. Они дерутся до последнего патрона, до последней капли крови.

Командный пункт «Узел-1». 04:30, 22 июня

Грохот боя сквозь толщу земли не проникал, но мне было достаточно гомона в наушниках, треска аппаратов ЗАС и голосов делегатов связи, читающих первые донесения. Обстановка в подземном КП была наэлектризована до предела.

Я стоял у карты, на которую две девушки-картографистки уже наносили жирные синие стрелы, что впивались в нашу территорию, как ножи. Одна была направлена на Владимир-Волынский, другая — на Раву-Русскую, третья — на Перемышль.

Все было так, как я и предполагал. Немцы поверили, что мы сосредотачиваем свои основные силы в районе Дубно. И хотя до него они пока не дошли, но «стрела» направленная на Луцк и Броды, должна была продолжиться.

В известной мне версии истории, там состоялось первое крупное танковое сражение в истории Великой Отечественной войны. Оно состоится и сейчас, вот только исход его может оказаться не в пользу фрицев.

Я отдал приказ:

— Штабу 5-й армии, приказываю держаться на основном рубеже до двенадцати ноль ноль, затем начать организованный отход на промежуточный рубеж по линии Ковель — Владимир-Волынский. Отход прикрыть арьергардами и всеми имеющимися танками. Докладывать каждые два часа.

Получив новые донесения, сформулировал следующий приказ:

— Штабу 6-й армии. Основная тяжесть ляжет на вас. Немецкий клин будет бить на Радехов и Броды. Приказываю всеми силами сдерживать его наступление. Разрешаю использовать первые эшелоны 4-го и 15-го мехкорпусов для контрударов по флангам прорвавшихся группировок. Задача не отбросить врага, а замедлить его продвижение, заставить выйти из боя.

Проанализировав поступающие сведения, я продиктовал:

— Всем механизированным корпусам. Начать выдвижение в районы сосредоточения согласно плану «Гром». Соблюдать строжайшую маскировку. В бой входить только по моему личному приказу или в случае прорыва немцев к районам вашего сосредоточения.

Радисты передавали шифровки, телефонистки соединяли со штабами дивизий. Сводки поступали порой противоречивые. Где-то дерущиеся части держались, где-то отступали на заранее подготовленные позиции, где-то контратаковали.

В общем нормальная ситуация для столь грандиозного сражения. Самое главное, что мы выдержали первый удар врага. Не поддались панике. Не допустили хаоса в управлении войсками, давая противнику тяжелый, но управляемый отпор.

Я подошел к перископу, выведенному на поверхность. Дежурный штабист посторонился. Я приник к окулярам. Наверху был рассвет. Чистое, безмятежное небо над волынскими лесами. Ни дыма, ни огня.

Здесь, в этом бетонном чреве, война была лишь сводками и стрелками на картах. А там, в нескольких десятках километров западнее, в эту самую минуту дрались вверенные мне подразделения и части. Тяжко дрались. И я отдал приказ не выдвигать резервы им на помощь. Пока не выдвигать.

Принимать такие решения, тяжелее, чем бросать войска в атаку, но я знал, что если выдвину мехкорпуса сейчас, по частям, навстречу вырвавшимся немецким танковым клиньям, их перемолотят за день.

Они сгорят, не нанеся врагу существенного урона. Нужно было дождаться, пока противник обозначит свои главные усилия, покуда он увязнет в боях с нашей пехотой, и тогда уже бить. Бить наверняка.

В 12:00 мы слушали выступление Молотова по репродуктору. Слова «враг будет разбит» здесь, под землей, звучали не как лозунг, а как смертный приговор немецко-фашистской сволочи, который мы должны были привести в исполнение.

К вечеру первые сводки показали результаты первого дня войны. Конечно, немцы прорвались и потери мы понесли ощутимые, однако ни одна армия не была разгромлена полностью. Ни один механизированный корпус не был введен в бой без приказа.

Когда перестали поступать доклады, я остался один у карты. Синие стрелы вгрызлись в нашу территорию на двадцать, на тридцать километров, но это не было поражением. Немцы со всех ног ломились в уготованную им ловушку.

Берлин. Рейхсканцелярия. Полдень, 22 июня

Адольф Гитлер был в приподнятом, почти эйфорическом настроении. Сообщения с фронтов были обнадеживающими. Граница с Советами прорвана на всем протяжении, войска продвигаются вперед.

Фюрер уже представлял, как через несколько недель будет принимать парад победы в русской столице, стоя на Мавзолее на Красной площади, когда его мечтательное уединение было нарушено.

В кабинет вошли, вызванные для доклада генералы Йодль и Гальдер. Первый сиял, а вот второй, будучи начальником Генерального штаба сухопутных войск, выглядел озабоченным. Сменивший Йоста на посту начальника VI отдела РСХА Вальтер Шеленберг сохранял невозмутимость.

— Мой фюрер, — начал Франц Гальдер, раскладывая оперативные карты. — Наступление развивается в целом успешно, однако имеются… осложнения.

— Какие еще осложнения? — нахмурился Гитлер.

— На центральном участке, в районе Бреста и особенно на южном,