исторического фильма, о строительстве гидроэлектростанции всесоюзного значения, требующем отселения из «районов затопления».

Параллельно, в этих же «закрытых» и «эвакуируемых» районах, оставались специально отобранные, проверенные партийцы, чекисты и местные активисты. Под руководством сотрудников государственной безопасности из них формировались подпольные ячейки.

Их задачей было создать схроны с оружием, боеприпасами, медикаментами на специальных базах в лесах и заброшенных хуторах, стать костяком будущих партизанских отрядов, которые начнут свою войну в тылу врага в первый же день вторжения

Я читал эти сводки, и по спине бежал холодок от осознания грандиозного масштаба замысла. Вся страна, как единый организм, совершала титаническое, скоординированное движение. Такого еще не было в истории.

Мышцы, то есть армия и флот, напрягались у границ, а внутренние органы экономики, транспорта и людских ресурсов сжимались и отползали вглубь, под защиту костяка — Урала и Сибири. Мозг оставался в Кремле, в городе, который тоже тайно готовился к обороне.

Все это делалось на случай, если события начнут развиваться по худшему сценарию. Мы готовы были на время отдать врагу нашу землю, но при этом должны были сохранить душу и силу народа — его заводы, хлеб, память, людей.

Мы не просто готовились обороняться. Мы готовились пережить первый, сокрушительный удар и сохранить способность к ответу. Мы вывозили не машины, деньги и музейные ценности, по сути, мы вывозили будущее.

Я откинулся в кресле, закрыв глаза. За окном был тихий киевский вечер. Город жил обычной жизнью, не подозревая, что с его вокзалов и пакгаузов идет великое, скрытное перемещение материи и духа самой страны.

Мне, как командующему Киевским Особым военным округом, оставалось одно. Дать этим эшелонам время. Задержать врага на границе хотя бы на недели, на дни, на часы. Каждый лишний час пути для состава со станками — это шанс, что эти станки заработают за Волгой.

Каждый лишний день, гарантия того, что партизанские схроны будут заложены глубже и надежнее, а культурные и духовные сокровища, накопленные тяжким трудом народа за века существования, не пополнят личные коллекции нацистских бонз.

Я открыл глаза, взял карандаш и на чистом листе вывел одну единственную цифру — 7. Семь дней. Семь суток упорной обороны на границе, чтобы спасти то, что должно быть спасено. Большего, я знал, нам не дадут. Меньшее было бы катастрофой.

Именно на эти семь дней и был рассчитан весь мой план прикрытия. Все остальное — подвиги, контрудары, слава или позор — было вторично. Первична была эта титаническая, почти невидимая эвакуация.

И сейчас я дал себе клятву, что эти семь дней я врагу не отдам. Я вырву их у него зубами, кишками, всем, что есть у меня и моих армий. Чтобы там, на востоке, успели запустить станки, посеять озимые, а на западе спрятать в лесах оружие для тайной войны.

18 июня 1941 года. Полустанок «Лесная», в 15 километрах от Бреста

Станция представляла собой низкое деревянное здание, над которым высился темный силуэт водонапорной башни. Дощатый перрон озаряла тусклая керосиновая лампа, чуть раскачивающаяся под навесом.

Ночь была теплой, пахнущей сырой землей, полынью и далеким дымом. Из темноты, с лязгом и шипением, выполз пассажирский поезд, следующий из Бреста на восток — в Минск, Смоленск, вглубь страны.

В одном из вагонов, в купе второго класса, ехала семья майора Гаврилова, командира 44-го стрелкового полка, расквартированного в Брестской крепости. Жена и приемный сын, спавший на верхней полке.

Все как у всех. Билеты до Смоленска, к родне, на «летний отдых». Так ехали десятки семей комсостава в эти дни. Общая, ненавязчивая «рекомендация» из штаба округа, звучала так: «Отправить семьи в тыл на каникулы». Все понимали, что это значит.

Поезд остановился на полустанке всего на три минуты. Остановка техническая, никто и не должен был выйти здесь. Окно в купе было приоткрыто. И вот тогда майор, до этого момента спокойно читавший газету, поднялся.

— Не провожай, — тихо сказал он жене.

Та лишь кивнула, ее лицо в полумраке было напряженным и неподвижным. Они давно уже все обсудили. Он поцеловал спящего сына в макушку, обнял супругу, которая смотрела на него широко раскрытыми, понимающими глазами.

— Не волнуйся за меня. Скоро увидимся.

Затем он взял свой чемодан, который стоял на верхней багажной полке, у всех у них был только ручной багаж, и вышел в коридор. Дверь в тамбур была приоткрыта. Он оглянулся и увидел, что проводник копошится в дальнем конце вагона.

Гаврилов бесшумно спрыгнул с подножки на темную, скрипучую площадку перрона, в тень от водонапорной башни. Поезд дернулся, набирая ход, и через мгновение его огни растворились в ночи, увозя на восток его семью, его частичку мирной жизни.

Майор стоял неподвижно, пока красный хвостовой огонь не превратился в точку и не погас. Потом глубоко вздохнул, перехватил ручку чемодана поудобнее и твердым шагом направился к краю перрона.

Из темноты, от заброшенного пакгауза, отделилась фигура. Это был красноармеец в форме пограничных войск НКВД. За ним белели лица еще несколько десятков человек. Никто не курил и не разговаривал.

— Товарищ майор?

— Да!

— Пожалуйста, предъявите документы.

Гаврилов протянул удостоверение пограничнику, тот раскрыл его, рассмотрел в свете карманного фонарика. Потом вернул майору.

— Все в порядке. Машина ждет в лесу, в двухстах метрах. Доставит до ближайшего КПП.

Командир 44-го сп вместе с другими командирами, без всякой суеты покинувших пассажирский состав, быстро зашагал по грунтовой дороге, в сторону черной стены соснового бора. Ни слова лишнего, ни папиросного огонька.

То же самое сейчас происходило во многих районах, вблизи западных границ СССР. Так предписывала секретная директива, спущенная в особых пакетах командирам частей прикрытия и гарнизонов укрепрайонов за неделю до этой ночи.

Следовало организованно, под легендой «отпусков» и «поездок на отдых», вывезти вглубь страны членов семей командиров и сверхсрочников. А самим военнослужащим, покинув поезда и другие транспортные средства, на заранее условленных полустанках или во время «случайных» остановок в поле, скрытно вернуться в свои части.

Все это делалось для того, чтобы не демонстрировать противнику обеспокоенность перед возможным развитием боевых действий, но при этом вывести из-под первого, и возможно сокрушительного удара самых уязвимых.

На таких же полустанках, на глухих лесных дорогах, в эту и предыдущие ночи выходили из грузовиков, следующих якобы «на уборку урожая», десятки других военнослужащих командиры батальонов, начальники штабов полков.

Они возвращались не в пустые казармы. Они возвращались в части, которые за время их «отсутствия» спокойно приводились в повышенную боеготовность. Развертывались полевые штабы, подвозились со складов боеприпасы первой очереди, проверялась связь.

Петр Михайлович