культур, который удасться собрать до двадцать второго июня немедленно вывезти в глубь страны. Туда же заблаговременно перегнать молочный, мясной и другой скот. В-третьих, вывезти основную денежную массу и уж конечно архивы партийных, комсомольских и хозяйственных организаций. Не говоря уже об архивах НКВД и государственной безопасности. В-четвертых, очень хорошо было бы эвакуировать членов семей военослужащих, партийных и хозяйственных работников, а также людей из тех категорий населения, которых немецкие фашисты, на оккупированных ими территориях, подвергают жесточайшим репрессиям. В-пятых, вывезти или спрятать культурно-художественные ценности, все то, что враг может разграбить или уничтожить.

— А вы не находите, товарищ Жуков, что обещая нанести немцам массированный контрудар, одновременно распространяете пораженческие настроения? — с ядовитой усмешкой осведомился наркомвнудел.

— Нет, товарищ Берия, я предлагаю разумные меры, которые нам сберегут миллионы не только государственных средств, но и человеческих жизней, — ответил я.

— Товарищ Жуков совершенно прав, — негромко произнес вождь.

Москва, квартира на улице Грановского

Машина остановилась у подъезда. Я вошел в дом, пропахший жареной капустой, табаком и всем тем, чем должно пахнуть в мирной жизни, которой здесь, за толстыми стенами, еще не коснулось предгрозовое напряжение. Охрана, свои ребята из комендатуры, молча отдали честь.

Дверь открыла Александра Диевна. Жена. Не бросилась на шею, не заплакала. Стояла на пороге, в простом домашнем платье, и смотрела мне в лицо внимательно, оценивающе, как смотрят на человека, вернувшегося из дальней командировки, из которой не все возвращаются.

— Здравствуй, Георгий, — сказала она.

— Здравствуй, Шура, — кивнул я, переступая порог.

Из гостиной выскочили девочки. Старшая, Эра, двенадцати лет, на полдороги остановилась, стараясь казаться взрослой и сдержанной. Младшая, Элла, семи лет, повисла на моей шее, хотя и смотрела круглыми, испуганно-любопытными глазами.

Я снял фуражку, положил ее на комод.

— Ну что, — обратился я к ним, стараясь, чтобы голос не звучал как на плацу. — Как учеба? Не бездельничаете?

Эра, выдержав паузу, как полагается по уставу, отчеканила:

— Учусь хорошо, папа. По русскому и математике «отлично».

— Это правильно, — одобрил я. — Математика — царица наук. И логику развивает. Пригодится.

Потом перевел взгляд на младшую.

— А ты?

Элла, вместо ответа, спросила свое, самое важное:

— Пап, а почему мы уехали из Киева? Аня осталась, и ее кошка Мурка… А у нас тут во дворе никого нет.

Вопрос был детским и по-взрослому точным. Почему уехали? Потому что за тобой могли прийти другие люди, дочка. Потому что за твоим отцом охотились и продолжают охотиться злые дяди. Понятно, что вслух я этого не сказал.

— Так надо было, — коротко ответил я. — Здесь хорошая школа. И двор — тоже. Думаю, что ты уже освоилась. Это очень важно, уметь осваиваться.

Александра Диевна принялась накрывать на стол. Движения ее были отработанными до жеста. Она не спрашивала ни о здоровье, ни о работе. Она знала, что можно будет сказать, скажу сам. Остальное — это не ее дело. Она была женой военного.

Мы сели за стол. Пирог с капустой был по-домашнему вкусным. Чай крепким, горячим. Разговор не клеился. Ярасспрашивал про быт, про новую квартиру, про соседей. Отвечали скупо. Радость встречи омрачалась привычкой к разлуке.

— Ты надолго в Москву? — спросила жена.

— Нет. Утром улечу обратно.

— Нас с собой не возьмешь?

— Здесь вам спокойнее, — сказал я. — Все-таки Москва. Опять же, снабжение, охрана. Если в чем нужда возникнет, сразу сообщай. Обеспечу.

— Мы и не беспокоимся, — ответила Александра Диевна. — Мы привыкли.

В этом слове «привыкли» была вся наша семейная жизнь. Конечно, привыкли к отлучкам, к переездам, к постоянному тревожному ожиданию, когда я надолго пропадал на службе. К умению жить на чемоданах.

После чая я немного поиграл с Эллой в лото, машинально, думая о другом. Эра сидела рядом, наблюдала. Потом встала и принесла свой дневник с пятерками. Я просмотрел, одобрительно хмыкнул. Похвалил.

Супруга отправила девочек погулять, а меня отправила в ванную. Когда я вышел, она ждала меня в спальной, полностью раздетая, нетерпеливо ожидающая. Я тоже соскучился. В отличие от своего предшественника, ППЖ я так и не обзавелся.

Это было все, что я мог дать им сейчас. Жене ласку, дочерям скупое отцовское одобрение. Когда стало смеркаться, я собрался уходить. У меня было дежурство в Генштабе и очередное совещание. Будущая война не ждала.

— Уезжаешь? — спросила Шура.

— Да. Работы много. — Я надел фуражку, поправил китель в прихожей.

Она подошла, поправила мне воротник, привычным жестом. Ее пальцы были теплыми и шершавыми от хозяйственных работ. Потом не выдержала, всхлипнула, бросилась на шею и принялась целовать, словно на фронт провожала.

— Береги себя, Георгий.

Я кивнул, не находя слов. Обнял каждую из дочерей быстро, по-солдатски, чувствуя под ладонями хрупкость их плеч. В эту минуту я ничем не отличался от любого из своих подчиненных, которых скоро начнут провожать на фронт.

— Слушайтесь маму. Учитесь.

Они кивали, как послушные девочки. На пороге обернулся. Они стояли втроем в свете лампы из гостиной. Не плакали. Не махали. Просто смотрели вслед, провожая. Моя самая важная, самая незащищенная тыловая база.

Я вышел, хлопнув дверью. Спустился по лестнице, где уже ждала машина с работающим мотором. Не оглядывался на окна, хотя знал, что домашние смотрят из них сейчас. Нельзя было оглядываться. Впереди была работа, карты, приказы и дата — 22 июня.

А позади оставалось все, ради чего эта работа имела смысл. И ради чего нужно было сделать все возможное и невозможное, чтобы дверь этой квартиры на улице Грановского никогда не вышибли сапогом и прикладом.

Вестовой, подъехавший на мотоцикле, протянул пакет. Я вскрыл его уже в салоне машины. Это было донесение от Грибника:

«Агент Ветерок сообщает, что немцы концентрируют танковые соединения в районе Дубно. Полагаю, что это дезинформация».

Я усмехнулся. Похоже, клюнули фрицы.

Глава 8

Высоко в холодной, синеватой дымке рассвета, на пределе прямой видимости с земли, парил «Фокке-Вульф» Fw-189 «Uhu», а по-русски «Рама». Его странная, двухбалочная конструкция с центральной гондолой делала его похожим на хищного, пучеглазого насекомого.

В остекленной носовой кабине, прильнув к визирному устройству, сидел разведчик Люфтваффе, обер-фельдфебель Шульц. Он пристально всматривался в проступающий сквозь утреннюю мглу ландшафт.

Самолет шел строго по маршруту, немного нарушив советское воздушное пространство. Типичная «навигационная ошибка», отработанная до автоматизма. В худшем случае, русские опять вызовут германского посла Шуленбурга, чтобы вручить ему дежурную ноту.

Внизу, под тонкой, прозрачной пеленой рассветного тумана, медленно проплывала чужая земля с изумрудными квадратами лесов, черными и желтыми лоскутами полей, серебристыми петлями рек. И серыми нитями дорог.

Именно к ним и был