Киев. Штаб КОВО

Передо мною лежал, испещренный моим пометками, доклад начальника Главного политического управления РККА армейского комиссара 1-го ранга товарища Мехлиса Л. З., сделанный им на Закрытом совещании высшего комсостава, в апреле 1941 года.

'Товарищи командиры. Товарищи комиссары.

Мы собрались здесь не для произнесения парадных речей. Мы собрались, чтобы трезво, по-большевистски, взглянуть в лицо будущей войне. Войне, которую капиталистический мир рано или поздно, но неминуемо попытается нам навязать. И эта война потребует от нас не героических жестов, а максимального, чудовищного напряжения всех сил — каждого человека, каждой тонны металла, каждого грамма хлеба.

До последнего времени в головах многих командиров господствовало опасное заблуждение. Будущую войну представляли себе как некое подобие нашей славной Гражданской, то есть, как сплошной маневр, лихие рейды конницы, охваты флангов, окружения на просторах. Это, товарищи, механический, вредный перенос опыта прошлого. Гражданская война велась в иных условиях, а именно, с использованием широких фронтов, при малочисленности войск, слабое технике, и решающей роли политического фактора. Теперь все иначе.

Опыт боев на Хасане, Халхин-Голе и, особенно, в Финляндии жестко указал нам на наши слабые места. Мы столкнулись с современной, оборудованной обороной. И выяснилось, что наш командный состав не был готов к прорыву укрепленных районов, к позиционным боям, к действиям в условиях насыщения фронта техникой. Финская кампания стала для нас суровой, кровавой школой. Только сейчас, усвоив ее уроки, Красная Армия по-настоящему встает на рельсы армии современной.

В чем же причины наших недочетов, наших излишних потерь?

Первое. Низкая военная культура армейских кадров. Отсюда идет искаженное представление о характере современной войны, неправильное понимание нашей же собственной военной доктрины.

Второе. Ложные, хвастливые установки в воспитании и пропаганде. Мы кричали о «непобедимости» Красной Армии, о «стране героев», о нашем «абсолютном техническом превосходстве». Это порождало зазнайство, верхоглядство, шапкозакидательство. Красноармеец и командир, воспитанный на такой пропаганде, оказывался не готов к суровым реалиям боя, к временным неудачам, к необходимости отступать и перегруппировываться.

Третье. Слабость военно-научной работы. Забвение уроков не только империалистической войны, но даже старой русской армии. Культ опыта Гражданской войны, который возведен в абсолют, хотя условия кардинально изменились. Пренебрежение к глубокому изучению теории.

Товарищи! Красная Армия — это инструмент войны. Вся наша мирная подготовка должна исходить из одной цели, готовности к этой войне. И наша война с капиталистическим миром будет войной справедливой, прогрессивной. Мы будем действовать активно, стремясь к полному разгрому врага, перенося боевые действия на его территорию. Об этом ясно говорил Владимир Ильич Ленин.

Отсюда вытекает, что основа нашей оперативной доктрины это наступление. Решительное, сокрушительное, вплоть до прорыва самых мощных укрепленных полос, с целью окружения и уничтожения живой силы противника. Так мы прорвали «линию Маннергейма», так разгромили японцев на Халхин-Голе.

Но! Активный, наступательный характер нашей доктрины ни в коем случае не исключает обороны. Более того, он не исключает временного, организованного отступления там, где этого требует обстановка. Ленин учил, что нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению. Забвение этого правила ведет к огульному, безрассудному продвижению вперед, к пренебрежению закреплением позиций, перегруппировкой сил, подтягиванием тылов. А это прямой путь к неожиданным прорывам и большим, бессмысленным потерям.

Нам необходимо решительно покончить с вредной теорией «огульного наступления» и «бессмысленных жертв». Боевой устав, требующий от роты драться до последнего человека, даже если задача уже невыполнима, отнюдь не мудрость, скорее глупость. Мы должны воспитывать командиров, способных на разумный, расчетливый маневр, а не на слепое упрямство.

Красная Армия должна стать содружеством родов войск. Пора отбросить однобокое увлечение чем-то одним. Наша основная сила, а именно, пехота в недавнем прошлом оказалась недовооруженной и организационно ослабленной. Это мы почувствовали и на Хасане, и на Халхин-Голе, и в Финляндии. Мы обязаны высоко поднять ее престиж и мощь. Одновременно с этим, уделить должное внимание «богу войны», артиллерии, и всем техническим родам войск.

И еще раз о «непобедимости». История не знает непобедимых армий. Армия Наполеона, терзавшая Европу двадцать лет, рассыпалась в прах. Надо воспитывать уверенность в своих силах, но не хвастовство. Хвастовство притупляет бдительность, ведет к пренебрежению военным искусством. Война — это уравнение со многими неизвестными. Нам нужно меньше кричать о непобедимости и больше учиться.

Нам необходимо оживить военную мысль, сломать скованность в военно-научной работе. Прекратить замалчивание острых вопросов. Наладить серьезное изучение армий вероятных противников и театров военных действий. Пора вытравить вредную иллюзию, что население соседних стран будет встречать нас с цветами. Война в Финляндии показала, что мы плохо знали, с какими лозунгами идти к тамошним крестьянам, и жестоко за это платили. Нам нужна глубокая, трезвая политическая разведка.

Итог. Наша задача заключается в том, чтобы ликвидировать болтовню, зазнайство и шапкозакидательство. Прекратить разговоры о том, что мы уже все умеем. Начать упорную, ежедневную, черновую работу по изучению современного боя, по воспитанию грамотных, инициативных командиров, по созданию современной, сбалансированной, сильной армии. Армии, которая сможет не только наступать, но и стойко обороняться, маневрировать и побеждать в самой суровой войне, которая нам предстоит…'

Все, что говорил Мехлис, было правдой. Горькой, неудобной, но правдой. Я давно уже старался уделять больше внимания обороне, отработке отступления, борьбе с «шапкозакидательством» в умах командиров.

И все же меня не покидало ощущение, что все, что мы делаем, это, по сути, судорожное исправление ошибок, которых можно было избежать еще много лет назад. А не теперь, когда времени уже почти не осталось.

Раздался звонок ВЧ. Я машинально взял трубку.

— Жуков, — произнес голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. — Сколько времени тебе нужно, чтобы привести войска в полную боевую готовность для выполнения последней директивы Наркомата обороны?

У меня мгновенно пересохло в горле. Неужто война? Так скоро?

Глава 7

— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — План, который был представлен, во многом предварительный. Он требует детальной проработки взаимодействия, подвоза горючего и боеприпасов на исходные позиции, скрытого сосредоточения авиации…

— Я не спрашиваю готов ли план, — перебил меня вождь, не повышая тона. — Я спрашиваю, сколько времени тебе требуется, чтобы начать его выполнение. День? Неделя? Десять дней?

Ясно. Сталина интересуют не мои представления о том, что нужно для нанесения опережающего удара, а мои возможности его нанести. И не когда-нибудь, а прямо сейчас. Выходит, война еще не началась.

Я посмотрел на карту, мысленно прокручивая диспозицию, развертывание штабов, приведение в повышенную боеготовность частей первой линии, скрытный вывод ударных мехкорпусов