прикован взгляд Шульца. Его рука плавно вращала ручку полуавтоматического аэрофотоаппарата. Мягкий, почти неслышный щелчок за щелчком. Кадр за кадром. Сначала обер-фельдфебель снимал железные дороги.

Через мощный объектив он видел, что там, где еще месяц назад движение было редким и неспешным, теперь пульсировала скрытая, но неутомимая жизнь. К станциям то и дело подходили длинные, многовагонные составы.

Не обычные товарняки с лесом и углем, что шли в Рейх, согласно договоренностями между Молотовым и Риббентропом. Это были составы с платформами. Под брезентом, угадывались угловатые силуэты, похожие на орудийные стволы или танковые башни.

На других виднелись штабеля ящиков, явно с боеприпасами или снаряжением. Паровозы подходили и отходили, как на конвейере. Один состав разгружался, другой стоял на запасном пути, третий приближался к станции.

Работа шла не только днем. На снимках, сделанных в предыдущие дни в сумерках, были видны огни. Похоже, что русские железнодорожники работали и ночью, с нарушением светомаскировки, что само по себе говорило о многом.

Потом Шульц обратил внимание на шоссе. Тут картина была еще показательнее. Грунтовые дороги, ведущие от станций вглубь территории, были разбиты до состояния каши. И это не были следы гусениц и колес мирных колхозных тракторов.

Это были следы, оставленные бесконечными колоннами тяжелых, многоосных грузовиков. На обочинах, в редких перелесках, фотокамера беспристрастно фиксировала скопления машин, замаскированных сетками и ветками.

Иногда в разрыве облаков на снимке проступал четкий прямоугольник походной палатки полевого штаба или раскопанная земля, там, где, видимо, начали рыть котлованы под что-то капитальное. Мосты через небольшие речки, похоже, охранялись уже не пограничниками.

Третьим объектом служебного любопытства обер-фельдфебели стали аэродромы. Пролетая дальше на восток, «Рама» засекла расширение и удлинение взлетно-посадочных полос на нескольких ранее известных немецкой разведке советских аэродромах.

Рядом с основными ВПП появились грунтовые ответвления. По их краям, под маскировочными сетками, стояли не расставленные в линейку, а рассредоточенные и замаскированные самолеты.

Их количество явно превышало обычный состав советских авиасоединений мирного времени. И главное, на аэродромах всерьез возросла активность. Даже на рассвете на летном поле копошились фигурки, а к стоянкам подкатывали бензозаправщики.

Шульц, опытный профессионал, без эмоций диктовал в бортовой журнал координаты и краткие пометки:

— Станция Ковель. Состав сорок и более платформ, объекты под брезентом. Разгрузка. Второй состав на подходе… Шоссе на Луцк. Колонна грузовиков, длиной около двух километров. Движение на запад. Грузы под брезентом… Лесной массив в квадрате G-7. Расчистка территории, признаки строительства земляных укреплений…

Обер-фельдфебель не делал выводов. Этим пусть занимаются в штабах. Его дело фиксировать. Однако даже ему было ясно, что огромный механизм на территории противника пришел в движение.

Смысл этого движения был в основном ясен. Русские были заняты сосредоточением своих войск вдоль западной границы, занимаясь подвозом техники, боеприпасов, личного состава и развертыванием.

Не похоже, чтобы шла подготовка к внезапному удару по соединениям вермахта. Для этого происходящее было слишком явным, слишком близким к границе. Они либо готовились к отражению удара, либо к нанесению своего собственного, опережающего.

«Рама», сделав последний разворот, легла на обратный курс, в сторону границы. Пленка в фотоаппаратах была почти полностью израсходована. Русская авиация традиционно не препятствовала попыткам немецкой авиаразведки собирать необходимые данные.

Эти кадры, увеличенные и разложенные на световых столах аналитиками Абвера и Генштаба через несколько часов, станут последним, вещественным подтверждением того, что время дипломатии и неопределенности кончилось.

Русские не сидят сложа руки. Они готовятся к войне. И их приготовления, запечатленные всевидящим глазом «Uhu», выглядели масштабными, спешными и предельно опасными для реализации плана «Барбаросса».

Они показывали, что внезапность, на которую так рассчитывали в Берлине, уже испарилась, как утренний туман под крылом разведчика, но Шульца смущало не это. Он не мог понять, почему часть эшелонов и автоколонн двигалась на восток?

Штаб КОВО, Киев. 15 июня 1941 года. Поздний вечер

Я сидел в кабинете, но не над картами, зная их уже наизусть. Передо мной лежали другие документы. Это были сводки, не имевшие прямого отношения к войскам, но от которых теперь зависело все.

Война — это ведь не только фронт. Это прежде всего тыл. И сейчас именно в тылу разворачивалась гигантская, невидимая, почти неслышная операция по спасению запада страны от опустошения.

Решено было провести эвакуацию, но не ту, паническую, под непрестанными бомбардировками и под угрозой прорывов вражеских танков, какую помнила история. Нет, вождь и правительство вняли моим предложениям провести опережающий вывоз всего и вся.

По железным дорогам, днем и ночью, под маркой «плановых перевозок» и «ротации оборудования», на запад и восток шли эшелоны. Вперемешку, чтобы немецкая разведка не могла бы понять в какую сторону движутся воинские составы, а в какую гражданские.

На приграничных предприятиях, по документам «для капитального ремонта» и «перепрофилирования», демонтировались станки и другое оборудование. Все это грузилось на платформы и отправлялось за Волгу, на Урал и в Сибирь.

На их местах оставались «обманки» — каркасы цехов, в которых кипела имитация работы, предназначенная для глаз немецких шпионов. С этой же целью на заводах и фабриках оставалась администрация и многие рабочие.

Ранний урожай с полей, садов и огородов Западной Украины, Западной Белоруссии и Молдавии убирали с невиданной скоростью. Молотилки гудели и днем, и при свете прожекторов ночью. Партия и комсомол обратились к городскому населению за помощью.

Зерно не свозили, как обычно, на элеваторы, а сразу грузили в вагоны и на грузовики, и увозили вглубь страны. Причем, нередко вместе с теми, кто убирал этот урожай. На элеваторах же, для видимости, готовили к «хранению» заранее заготовленную шелуху и солому.

Колхозные стада под предлогом «вспышки эпидемии сибирской язвы» перегоняли на восток, за Днепр. Чаще всего это делалось по ночам. Районы, через которые шли стада, очищались от посторонних при помощи стандартных карантинных мер.

Из музеев Львова, Киева, Одессы и других городов ночами, в строжайшей тайне, вывозились ящики с картинами, статуями, древними книгами, археологическими находками и церковными реликвиями.

Деньги из банковских хранилищ приграничных городов заменялись на пачки обрезков бумаги, а настоящие купюры и золотой запас уплывали на восток в инкассаторских вагонах под усиленной охраной войск НКВД.

Чтобы прикрыть этот грандиозный исход, вовсю работала машина дезинформации. Целые районы объявлялись карантинными зонами из-за «холеры». По периметру выставлялись заградительные посты с людьми в костюмах химзащиты.

Это отваживало любопытных, включая вражеских агентов, и объясняло отсутствие в окрестностях местных жителей, и общее напряжение. Газеты печатали призывы санэпидемстанций к населению строжайше соблюдать карантинные меры.

Помимо официальных сообщений, распускались слухи о масштабных военных учениях с привлечением населения, о съемке