чиркнул по лобовой броне. Отрикошетил. «Четверка», лишь чуть замедлив ход, продолжала движение. Щукин, скорректировав прицел, снова выстрелил, на этот раз угодив под башню. Взрыв. «Pz.Kpfw. IV» встал и задымил.

— Огонь по пехоте! — скомандовал я.

И вовремя. Потому что вслед за танками появились немецкие пехотинцы. Моя охрана и охрана Рябышева открыла огонь. В это время расчеты наших «сорокопяток» попытались разобраться с двумя уцелевшими немецкими танками.

Я не был героем. Я был командующим, который понимал, что если КП будет уничтожен, управление корпусом рухнет в самый критический момент. А два немецких танка — это не армия. Это тактическая проблема. Ее можно решить.

С гранатой в руке, прижимаясь к земле, мой адъютант пополз навстречу третьему танку, который, отбиваясь от нашей артиллерии, заходил нам во фланг. Очереди из его пулеметов срезали ветки кустов, росших за траншеей.

Сироткин продолжал ползти, а я поливал из ППШ смотровые щели немецкого танка, чтобы его стрелок не мог прицелиться. Танк был уже в пятидесяти метрах от траншеи. Видны были сварные швы на его броне. Адъютант метнул гранату, но взрыв ее не остановил махину.

Вдруг справа, со стороны оврага, грянул выстрел, а за ним послышался рев мотора. Из-за поворота, срывая кусты, выскочила наша «тридцатьчетверка». Одинокий танк из резервного взвода, видать, успевший заправиться.

Наш танкист выстрелил сходу. Снаряд ударил немецкой «четверке» в борт, у самого моторного отделения. Раздался оглушительный взрыв — сдетонировал боекомплект. Башню сорвало и отшвырнуло, как щепку.

Оставшийся фашистский танк, командир которого, увидев гибель товарищей и заметив приближающуюся «тридцатьчетверку», приказал дать заднюю. По крайней мере, бой он принимать не стал. Замер. Приоткрылся верхний люк, высунулась рука с белой тряпкой.

Несколько наших автоматчиков кинулись вынимать фрицев. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая только треском пламени и стонами раненых. Я вернул ППШ Сироткину, поднялся во весь рост. Подошел Рябышев, его лицо было в копоти.

— С нашей стороны убитых нет, Георгий Константинович, — доложил он. — Раненым оказывается помощь. Связь восстановили. Карпезо уже перебросил батальон. Прочесывают окрестности нашего КП на предмет других сюрпризов.

Я кивнул, смотря на догоравшие немецкие машины. Ну что ж, вот и я лично принял боевое крещение в Великой Отечественной. Вернулся на КП. Прочел сводки. Первый котел был закупорен. И даже отчаянный укол разъяренного зверя изнутри него не мог его расколоть.

— Сироткин, — сказал я адъютанту, — организуй-ка нам чайку с «Гусиными лапками». Думаю, Дмитрий Иванович не откажется.

Берлин. Штаб-квартира СД на Принц-Альбрехт-штрассе. 30 июня 1941 года

Отто Скорцени смотрел на карту Восточного фронта, и его широкое, со шрамом лицо было мрачно. Синие стрелы, столь уверенно вонзавшиеся в глубину советской территории еще неделю назад, теперь напоминали растопыренные пальцы.

Некоторые из них застряли и были обхвачены красными полукружьями русских котлов. Особенно раздражало пятно в районе Луцк — Дубно. Там, согласно сводкам, попала в окружение 1-я танковая группа.

Первое крупное окружение немецких войск с начала войны. И не где-нибудь, а на южном фланге, там, где должен был царить триумф. Впрочем, несколько утешали сообщения с западного и северо-западного участков. Там вермахт добился больших успехов.

Впрочем, не это волновало гапутшарфюрера. Он думал о том «крючке», на котором, как он был уверен, плотно сидела крупнейшая рыба русских, а именно генерал армии Жуков. Верификация информации, переданной через фон Вирхова, была безупречной.

Жуков действительно был болен, у него обнаружились серьезные проблемы с сердцем, и он находился в глубоком тылу. И самое главное, что через тщательно замаскированный, прошедший все проверки канал, от него продолжали поступать сведения.

Не слишком важные, но проверяемые. Схема движения воинских эшелонов по железным дорогам под Киевом. Места дислокации некоторых тыловых частей, даже намеки на «разногласия в ставке» между сторонниками обороны и контрудара.

Все это стекалось в аналитический отдел VI управления РСХА и оттуда уже в Генштаб сухопутных войск. Скорцени получал благодарности. Его звезда восходила, и провалы Клейста на фронте не беспокоили любимчика фюрера.

«Жуков считает, что завербовал Вирхова, — думал гауптшарфюрер, медленно прохаживаясь по кабинету. — А на самом деле это он, разочарованный, больной, жаждущий реванша, работает на нас. Он хочет доказать свою ценность, чтобы в новом порядке занять место. И ради этого готов по капле выдавать секреты своей же армии».

Именно эта уверенность и толкала Скорцени на продолжение операции. Он видел себя не просто вербовщиком, а мозгом грандиозной кампании. Если Жуков настолько зол на свое руководство и так хочет сотрудничать, почему бы не подтолкнуть его к чему-то большему?

Не к передаче разовых сведений, а к действию, которое могло бы качнуть чашу весов на фронте? Через того же Вирхова, по тщательно зашифрованному каналу, в который свято верил, гауптшарфюрер начал передавать завербованному генералу разного рода советы и запросы.

Первое, что сделал Скорцени, это попытался нащупать «слабое звено» русских. А именно, хотел выяснить, на каком участке Юго-Западного фронта русское командование чувствует себя наименее уверенно, где оборона русских наиболее уязвима?

Расчет гауптшарфюрера был прост. Желая доказать свою осведомленность и ценность, Жуков укажет на реально проблемный участок русской обороны, куда немецкое командование немедля обрушит обезоруживающий удар.

Затем было передано, что германское командование «очень обеспокоено» слухами о мощном контрударе русских в районе Бердичева. Разумеется, генералы вермахта и слыхом не слыхивали о подготовке к такому контрудару.

Однако, если Жуков действительно влияет на решения, он мог бы попытаться убедить свое командование усилить группировку там, откуда угрозы нет, ослабив тем самым войска на реально важных направлениях.

Самым дерзким ходом Скорцени стал запрос мнения Жукова о том, имеются ли в советском руководстве влиятельные фигуры, которые, в случае серьезных неудач, могли бы склониться к сепаратным переговорам.

Целью гауптшарфюрера было не получение списка таких имен, это было бы слишком явной провокацией, а возможность посеять через Жукова семена раздора в руководстве СССР, намекнув на наличие «пораженцев» в высших эшелонах власти.

Скорцени был уверен, что не просто ведет радиоигру с русскими, а активно формирует реальность, используя амбиции сломленного советского генерала. И каждая удачная операция вермахта, основанная на «подсказках» Жукова, должна была укреплять эту уверенность.

«Узел-1». 1 июля 1941 года

Когда я вернулся в свой подземный КП, Грибник выложил передо мной свежую пачку расшифровок. «Запросы» от нашего берлинского «друга». Я пробежал глазами по строчкам, и невольно улыбнулся. Скорцени развил нешуточную активность.

Любимчик фюрера уже не просто подслушивает, что вещает для его ушей в «моем» кабинете, специально подготовленный сотрудник ООО, он направляет. Запрашивает «слабое звено», намекает на дезинформацию, копается в политических настроениях.

Значит, клюнул.