навещал отец. Он жил один. Тереза давным-давно уехала. Однажды он принес мне гель для душа, купленный на рынке за фунт. Он сказал, что кое-кто из клуба знаком кое с кем из моей школы, кто, было дело, встретил меня в приемной у врача, и я была в положении. И я сказала – да, это правда. А он спросил, избавилась ли я от ребенка. И я ответила, что нет, ее усыновили сразу после рождения.

– Молодец, – сказал он. – Мы плохо справляемся с детьми, такое уж у нас племя. Так и дитё будет в порядке, и ты.

Это была единственная реплика, наиболее похожая на слова сожаления или признания, что он совершил ошибку. Мы плохо справляемся с детьми, такое уж у нас племя. Он, а теперь и я. Отныне, пройдя через тюрьму, я стала частью его племени. Одной из банды. Как будто то, что со мной произошло, не имело к нему никакого отношения. Обычная жизнь для таких, как он и я. Как будто всего этого нельзя было избежать. Он не обратил внимания, что я сказала «она». Он не спросил, мальчик родился или девочка. Просто – «дитё». Его внук или внучка.

Тем не менее проведать меня приходил только он. Признаю это. Он не стыдился меня. Он считал это нормальным, более-менее. Он сообщил мне, что у бабы Мари умерла сестра. Он пришел на похороны, но подруги этой старой коровы послали его прочь.

– Ее там не было, – сказал он. – Второй этой. Даже носа не показала. – Он имел в виду Каролину.

– Может, она не смогла, – сказала я. – Может, она сама где-то сидит.

– Не эта, – сказал он. – Говно не тонет. Если ее куда и посадят, то только в психушку. Эта сама себя с ума свела бы, пытаясь быть идеальной. Да тут кто угодно тронется.

Ненавижу себя за это, но я хохотала вместе с ним. И на этом все. Мы были в лагере плохишей. Я и он на одной стороне, моя сестра на другой. Нас даже веселило, что мы плохие. Как будто остальной мир был слишком туп, чтобы понять нашу шутку. И теперь никто другой никогда не захочет со мной водиться, а он заполучил меня целиком. Ему даже не пришлось делить меня с моей дочерью.

Сильная травма на тренировке

Собрания Анонимных Алкоголиков для меня своего рода испытание. Я постоянно жду момента, когда можно будет уже посмеяться над происходящим. И собрания Анонимных Наркоманов вызывают похожие чувства. Да и вообще любые встречи, куда меня отправляют сотрудники службы пробации или социальной защиты. Мне кажется, что кто-то вот-вот встретится со мной взглядом и, закатив глаза, одними губами произнесет «хнык-хнык, ме-ме-ме», потому что истории, которые там рассказывают, временами кажутся до такой степени нелепыми, что гуманнее было бы просто посмеяться над ними. Они настолько плохи, что в конце истории даже сказать ничего не получается – и при этом люди каким-то странным образом делают вид, что удивлены. Они выглядят такими потрясенными – просто, блин, вау, я в шоке и в ужасе, как такое вообще могло случиться! Это при том, что все рассказывают примерно одно и то же, потому что пережили примерно одно и то же. Какой ужас, говорят они. Невыносимо, возмутительно. Просто кошмар.

А я все думаю: если вы все так сильно пострадали, почему продолжаете удивляться? Давайте, раз такое дело, выйдем на улицу и попросим, чтобы подняли руки те из случайных прохожих, кого избивал отец, дядя или близкий родственник. О, ясно, садитесь, пожалуйста, вот здесь. Поднимите руки те, кого отчимы или мачехи выставили из дома раньше шестнадцати лет, а вот сюда сядет еще одна группа тех, у кого ПТСР, а сюда – те, кто никогда не задерживался на одной работе, – а, ну это примерно половина из вас, – ну и еще надо разместить ветеранов армейской службы, у которых вообще такая жопа, что остальным попросту не понять, так что им бы вообще не мешало выделить отдельную комнату. Это сэкономило бы кучу времени, ведь сразу стало бы ясно, насколько все мы облажались, поэтому можно со спокойной совестью наконец ужраться в слюни. Вот как я представляю себе идеальное собрание АА. Но такое вряд ли станет популярным, да?

Даже моя маленькая группа стыда – те, кто родил до двадцати лет и отказался от ребенка, были вовлечены в торговлю наркотиками или занимались проституцией и забеременели, – даже эта группа состоит из людей вполне приличного вида, без татуировок на лбу. Мы все смотрим друг на друга, типа: как, и ты тоже? Ты берешь выходной всякий раз, когда у твоего ребенка день рождения, и проводишь весь день под одеялом, думая, что вот сейчас у тебя точно рак, инфаркт или инсульт, а то и все три болячки одновременно, я, похоже, умру прямо сегодня, а что именно в этот день – так это просто совпадение. По крайней мере, хорошо уже то, что в следующем году меня к этой дате уже давно не будет в живых, потому что до утра я определенно не дотяну. Но нет, ты живешь дальше, хотя совсем не хочешь.

Сколько ей уже исполнилось? Достаточно, чтобы решить никогда не пытаться разыскать свою биологическую мать. Думаю, это значит, что она довольна своим нынешним положением. Некоторое время назад, возможно, я только ее существованием и оправдывала свое нежелание переезжать или менять имя. Возможно, я думала о ней, когда бросила пить и старалась держаться подальше от тюрьмы. Конечно, сознательно я не задумывалась, но, вероятно, где-то внутри у меня сидела мысль, что когда ей исполнится шестнадцать и она захочет узнать обо мне, я должна стать человеком, которого она хотя бы не будет стыдиться. Или хотя бы не слишком сильно стесняться. Это одна из причин, почему я читаю всю почту, включая письма, выглядящие подозрительно официальными или присланные с незнакомого адреса. Потому что – ну, кто знает.

Управляющая компания передала мне целую пачку корреспонденции из бывшего папиного дома, когда туда въехали новые жильцы. Большинство из писем оказались мусором, но мне даже не пришло в голову их не распечатывать или сразу выбросить.

Я читала всю папину почту вслух много лет подряд, начиная с того момента, когда поняла, что он не умеет читать. Но вы не подумайте, что он был дураком. Совсем наоборот. Чтобы обходиться без чтения, надо быть очень умным. У него была тайная система заметок в маленьком блокнотике,