меня понесло. Я пребывала в состоянии свободного падения, и меня несло куда-то. Я падала сквозь саму себя, меня несло все глубже и глубже, а я сама несла тяжеленный камень в животе. Какой бы глубины я ни достигла, меня могло унести еще дальше. Единственным, что имело вес, реальность, был камень в моем животе, и я разрушалась вокруг него, оседала пустым чехлом, словно он выскользнет из меня, вывернет наизнанку и оставит мертвой оболочкой, сброшенной кожей. Я ни на миг не верила, что выживу, и мне было все равно. Поэтому я плюнула на благоразумие. Я превратилась в настоящее торнадо неподчинения. Я уничтожила последние клочки достоинства и добропорядочности, которые у меня оставались, и приземлилась на самом дне ямы самоуничижения, в тюрьме.

Когда меня привезли из отделения родовспоможения обратно в тюрьму – опустошенную, разрезанную, с лопающейся от молока грудью, готовую выронить все внутренние органы при каждом шаге, оставляющую за собой кровавый след, – я с удивлением обнаружила, что жива. И абсолютно не представляла, что делать дальше. Не могла осознать, что вообще еще существую.

К тому времени мою дочь уже забрали. За ней приехали в ту же ночь, когда она родилась. Ну конечно. Отсутствие постоянного адреса проживания. Употребление психоактивных веществ. Алкоголизм. Уголовная судимость за хранение веществ, проституцию, распространение запрещенки и нарушение общественного порядка. Отсутствие семьи. Отсутствие поддержки. Нежелание вести социально приемлемую жизнь. Отсутствие родительских навыков. Отсутствие желания нести ответственность.

Я видела ее. Правда, недолго. Пока меня зашивали. Она вопила как резаная. Красная, некрасивая – извивающиеся конечности, грива черных волос. Кто-то сказал мне, что все младенцы похожи на старичков. Моя дочь выглядела, как сердитый дед. Никаких семейных черт, которые вдохновили бы материнскую любовь, скажем так, в ней не проявилось.

Акушерка спросила, хочу ли я дать ребенку имя, и я сказала: «А смысл? Приемные родители все равно назовут по-своему». Она сказала: «Так и есть, но в документах все равно запишут», и девочка может прочитать однажды и узнать, что я хотела дать ей хоть что-нибудь. Я сказала, что мне все равно, как ее назовут, главное, чтобы имя не начиналось на К. Все стервы, которых я знала, носили имена на К. Кайли, Келли, Келси, Керри. Она рассмеялась и сказала, что ее зовут Кейт, сокращенно от Катрин.

Я сказала:

– О, это нормально. Это аристократическое К. Оно не считается. Так и назовем.

Она была тронута до слез. Она еще не принимала роды так, чтобы ребенка назвали в ее честь.

– Ну, – сказала я, – вы сделали отличную работу, извлекая ее из меня и отдавая достойным людям, так что заслуживаете этого. Жаль, что она будет носить ваше имя всего несколько дней, но все равно.

Она спросила, есть ли у меня одежда для нее, и я подумала: как я могла бы купить детскую одежду в тюрьме? Оказалось, большинство женщин, рожающих там, имеют родственников, которые привозят целые комплекты вещей, даже если ребенка отдают на усыновление. У меня не было ничего, но акушерка сказала, что это не важно, в больница есть целая коробка подержанных вещей на случай непредвиденных ситуаций. Все, что ей нужно, – это комбинезончик и шапочка. Я подумала: охренеть. Я всего час как стала матерью, и уже отправляю ребенка в мир как нищую – в подержанном тряпье, выглядящую хуже, чем все остальные дети в палате.

В тюрьме мало на что можно рассчитывать. Трудно добыть хорошую книгу для чтения, ручки и бумагу, зубную щетку, если у вас нет никого, кто прислал бы передачу. С нижним бельем – аналогично. Зато вот наркоты – выше крыши. А то и больше. Можно с легкостью достать снотворное, рецептурные обезболивающие, сироп с кодеином и парацетамолом, причем в таких количествах, что хватит на несколько суицидов в неделю, а еще – водку, чтобы запить всю эту дрянь. С учетом того, в какое количество драк я влезала, болеутолители мне были нужны в конских дозах. Я вообще понимала, что еще жива, только по острой боли в ребрах на вдохе и выдохе. Если я ночью поворачивалась с боку на бок и не просыпалась от боли, мне казалось, что я умерла. Но фиг там. Комиссия по условно-досрочному освобождению подготовила для меня множество других развлечений, и даже если я выйду – с учетом моего поведения – то снова останусь одна и обязательно все просру.

Не было никакого чудесного исцеления, не было встречи с Богом или великого откровения. Я знаю, что для некоторых людей это стандартная история, но о себе могу сказать только одно – я просто устала от тюрьмы. Меня вообще утомляет однообразие. Конечно, это не лучшее качество, однако если бы я раньше осознала это, возможно, поступила бы более толково. Я работала в тюремной прачечной, и время там летело незаметно. Когда пришло время собеседования для досрочного освобождения, и меня спросили, что я умею лучше всего, у меня был новый ответ. Я отлично учусь. Мне нравится изучать новое. Быстро усваиваю материал и не забываю его.

– Например? – спросили они.

– Работа в прачечной, – ответила я. – Я знаю, из чего сделана ткань, как ее стирать, как складывать, чтобы сократить расходы на глажку, как сортировать и продлевать срок службы.

Тогда они просмотрели свои документы и обнаружили, что на самом деле компаний, готовых принять на работу бывших заключенных, всего две-три, и если ты не прошел никаких учебных курсов, большинство из них тебе недоступны. Но одна крупная коммерческая прачечная, обслуживающая отели и тому подобное, принимала сотрудников. Так я туда и устроилась.

Мне нашли жилье – реабилитационное общежитие, где регулярно берут анализы крови и мочи, и если находят что-то запрещенное, тебя выгоняют. Комната – весьма ничего. Тебе выдают новый комплект постельного белья и подушки. Все, что нужно делать, – проходить тест на содержание наркотических веществ и своевременно выплачивать аренду. Я была самой молодой. Некоторые жили там лет по двадцать, прячась от тюрьмы, прежде чем окончательно отказались от криминальной жизни. Одна из женщин отметила сорок пятый день рождения тортиком. Она сказала, что впервые празднует на трезвую голову с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. Это окончательно убедило меня. Я решила остаться на свободе. Я не говорю, что полностью отказалась от всего, или никогда не участвовала в перевозке чего-либо, или не напивалась и не буянила. Я не превратилась в святошу, нет. Но я старалась избегать неприятностей достаточно успешно, чтобы оставаться на свободе, и для меня это был уже приемлемый результат.

Меня даже