руку и держал над пропастью, не давая снова погрузиться в вечное падение. Кто из них кого предал? Братская клятва на крови соединяет души, она неразрывна, рвать ее – как отрубать себе руку за то, что она выронила меч.

И тогда другой голос подхватил его песню, раскрывая ворота все шире. Так, что желтые мокрые листья полетели в междумирье, путаясь в волосах Горта.

Открыв глаза, Горт решил, что наконец сошел с ума окончательно. Или проклятый сын фомора дурно с ним шутит, создавая иллюзию о несбыточном, – но разве он смог бы?

Горт стоял в шаге от ворот, и лишь легкое марево напоминало о завесе, которую не перейти. А с другой стороны завесы, сейчас совсем рядом, протяни руку – коснешься, глядел на него брат по кровному обряду. Друг. Враг. Гьетал. Рыжеватые непослушные волосы, стиснутые венцом старейшины рода из медных ежевичных ветвей, трепал все тот же ветер.

Этого не могло быть. Зачем, оставив его в этой тюрьме, возвращаться? Самайн дарит самые злые иллюзии одинокому сердцу. Он питает все страсти и сожаления, которые накопились за год или годы. «Сгинь, видение. Я не верю в тебя», – трижды произнес про себя Горт, но Гьетал так и стоял напротив. И сердце Горта замерло на мгновение, когда он понял, что перед ним действительно тот самый заклятый брат, что не убил его, а выбросил в междумирье, будто хлам.

Единственный в трех мирах, кого он не смог возненавидеть.

– Соскучился? В нашем мире стало некого проклинать?

– Я не проклинал тебя, Горт. Я молчал на совете, как рыба, которую вешают над коптильней.

– Тогда зачем пришел сюда петь мою песню? Зачем зовешь меня и не выпускаешь?

– Если ты выйдешь туда, снова начнешь мутить воду людям. Если выйдешь сюда, я должен буду привезти тебя на суд старейшин, и тебе он не понравится. Но я рад, что ты жив и все так же упрям. И не забыл, как слагают песни.

– Старейшины… у тебя никогда не было своего голоса, Гьетал. А хором петь удобно – никогда не узнаешь точно, кто фальшивит.

– Ты не разбудишь мою ярость, Горт, даже не пытайся. Я не повторяю одну ошибку дважды.

– А я попробую, – прошептал пленник междумирья, поймал влетевший с той стороны лист ясеня и прижал его к губам. От листа пахло живой, настоящей осенью.

Гьетал, заметив это, чуть улыбнулся и поднес руку к своему вороту. Следуя взглядом за движением, Горт присмотрелся и увидел, что на шее бывшего друга сейчас два Кристалла Души – вместилища магии ши, того, без чего ши перестает быть собой.

Один Гьетал носил на виду, в оплетке из тростниковых стеблей и ежевики – его собственный символ. Горт забирал его когда-то, взяв в плен бывшего друга и брата. А второй, скорее всего, обычно скрывался от любопытных глаз под рубашкой. Кристалл в оправе из листьев плюща и тоже ежевики. Кристалл, по которому шла трещина после столкновения с инквизиторским посохом. Кристалл Горта, который Гьетал забрал тогда после боя у ферна и сохранил.

Теперь Гьетал сжал в ладони мерцающий синеватым светом камень и в повисшей тишине сам начал песню Горта, повторяя последний куплет. Это было легко – когда-то они слишком много пели вместе. Горт чувствовал свою магию, близко, будто стоял у источника, томимый жаждой, и не мог напиться. Хотелось протянуть руку, сорвать свою душу с чужой шеи, как ключ от тюрьмы с пояса тюремщика, вернуть себе свое. Но завеса оставалась завесой.

Песня звучала. Так же и иначе.

Горт понял ответ. Словно ему отвечал даже не Гьетал, а сама суть магии ши, светившейся сейчас в двух Кристаллах.

Ни наказание, ни опала не вечны. Вечна надежда, вечны наши узы с близкими, вечна магия, даже если она не в наших руках. Любой риск лучше медленной гнили посреди болота.

Что ж, Моран Пендрагон, мы поиграем в твою игру. Но самый страшный зверь на болоте – не ты.

А когда я, Горт Проклятый, даже здесь смогу победить каменного великана – мы еще поговорим.

* * *

Дальнюю комнату хозяин таверны предоставил им за один золотой на весь вечер, удивленно покосившись на компанию из приличной по виду девушки и троих молодых мужчин. Эпона даже слегка краснела, пока Эдвард с ним договаривался, и не хотела знать, что принц ему наговорил. Служанки посматривали на нее и шептали друг другу «думаешь, справится?», и главное было не позволить себе понять, что они имеют в виду.

Дядюшка Том выполнил поручение, не изменившись в лице. На просьбу Эпоны не говорить родителям он пожал плечами и сообщил:

– А что говорить? Велено возить – вожу, велено приглядеть – приглядел. Да и все.

А потом оказалось, что никто из ее соратников по учебе не хочет идти наверх и одевать Эдварда. Они смущенно мялись и одинаково жалобно признались в том, что совсем не разбираются, как одевать женщин. Тиарнан успел ляпнуть, что обычно они сами потом одеваются, прежде чем получил подзатыльник от друга. Зато Эдварду было весело – он всегда находился в радостном возбуждении, когда предстояло какое-нибудь сумасбродство. Эпона завидовала его образу мыслей, слишком буйных, чтобы там выжила хотя бы тень сомнения.

– Это логично. Если туда поднимутся юноша с дамой, то и обратно должны спуститься юноша с дамой. Чтобы не вызвать лишнего подозрения, – уверенно предложил принц, – вдруг у злодея есть сообщники и они ему о нас доложат? Так что я иду с Эпоной.

– Если у него тут сидят сообщники, они ему о нас уже два часа докладывают непрерывно, потому что мы орем, – насмешливо сказал Тиарнан. – Но такие обычно в стаи не сбиваются.

Эпона вздохнула. Все правила приличия говорили о том, что переодеваться в одной комнате с тем, кто не является ее мужем, – страшное дело, и мама упала бы в обморок. Но если она хочет быть инквизитором, придется привыкать. А маме знать не надо, вот и обмороков не будет.

– Хорошо. Мы пойдем наверх вдвоем. Но ты не будешь смотреть. И я иду туда не как девушка, а как инквизитор.

– Если ты переживаешь, что твой жених усомнится в твоей… э-э-э… – протянул Конайре, которому вдруг стало стыдно, что они так подставляют даму. Но Эпона залпом допила сидр и указала на Эдварда кружкой.

– Да вот мой жених. Разве он вообще способен сомневаться, как вам кажется?!

Конайре и Тиарнан радостно закивали, поняв. Хорошо, что они не принадлежали к столичной знати, потому не знали, с кем