Он подошёл к карте и долгим спокойным взглядом, от которого подчинённым делалось не по себе, посмотрел на мост под целлулоидом. Потом снял с руки тонкую кожаную перчатку — в комнате натопило — и положил её на карту ладонью вниз, накрыв и мост, и две дороги к нему, и весь сжавшийся участок, где в эту самую минуту, не зная о перчатке, ходил по своим тропам человек на лыжах.

Перчатка легла точно.

Венцель смотрел на неё и не спешил. Того, кто бежит, догоняют. Того, кто думает, как ты, не догоняют — занимают раньше клетку, на которую он сам себя по своей же логике выведет, и ждут, уже стоя. Венцель занял её первым. Оставалось ждать второго — и тот шёл прямо сейчас, заметая за собой лыжню, остерегаясь не той реки и не того берега и не зная, что дорогу к мосту охотник уже накрыл ладонью.

Глава 10

«Орден»

За ними прислали самолёт, и это было хуже всякого приказа.

Связной вынес из землянки сложенную бумажку и поглядел на Воронина так, будто принёс повестку. Группе предписано к утру выйти на партизанский аэродром у Знаменки. Борт придёт с темнотой.

Воронин прочёл, перечёл и не поверил глазу. За разведгруппой в немецкий тыл, в самый разгар работы, гоняли «уточку». А «уточку» зимой сорок первого тратили на раненых командиров полков и на пакеты, которые нельзя доверить ничему другому. Он стоял посреди вытоптанного снега, держал предписание заскорузлыми пальцами и думал не о том, зачем их выдёргивают, а о том, во что это обойдётся. Ночь лёту. Две заправки скудного бензина. Риск над линией — и всё это, чтобы снять с дела пятерых, которые делу как раз сейчас и нужны.

— Нас, что ли, к награде представили, командир? — Гридя сказал бы это весело; Гридя лежал на партизанской базе за болотом с заштопанным бедром, и сказать было некому. Сказал Лыков — без веселья, протирая полой очки, щурясь без них в белую муть: — Или проштрафились?

— Соберись, — отозвался Воронин. — Узнаем на месте.

Третьяк не спросил ничего. Сидел на корточках у входа, вязал и распускал свой сыромятный ремешок и смотрел в землю, — и по тому, как смотрел, Воронин понял: сибиряк тоже считает, что зря. Зря палят бензин, зря рискуют бортом, зря снимают пятерых с участка, на котором они только-только пристрелялись к немецкому отходу. Тыловому делу был дан ход, дело шло — а их с него сдёргивали неведомо куда.

Уходить из этого угла не хотелось ещё по одной причине, которую он сам себе договаривал неохотно. Третий день он водил группу не как прежде. Петлял, дробил след, дважды одинаково не ставил ногу. В этом углу его кто-то читал. Дважды немец отозвался грамотней, чем умеет немец в тылу, и оба раза за этой грамотностью встал один и тот же — ровный, терпеливый, сидящий где-то за линией и сводящий его, Воронина, удары в одну руку. Уходить, не размотав этой нитки, было всё равно что бросить недоигранную партию.

Но приказ был приказ, и спорить с «уточкой» не приходилось.

К аэродрому шли всю ночь, лесом, прежним порядком — Третьяк головным, Дед замыкал. Самолёт сел на лыжах в три приёма, обдав их снежной пылью; лётчик не глушил мотор, и они полезли в тесное брюхо по одному, цепляясь снаряжением. Воронин подсаживал каждого под локоть — и на четвёртом рука его коротко выждала пятого, который должен был подойти из темноты следующим, и не подошёл. Пятым был Гридя, и Гридя сейчас лежал за болотом. Воронин полез сам, последним, в пахнущее бензином и стылым металлом нутро.

Машину тряхнуло, повело по насту, оторвало. Воронин привалился к холодному дюралю и в круглое обледенелое оконце смотрел вниз, на уходящий назад, чёрно-белый, исчёрканный его собственной лыжнёй угол земли, где они три недели рвали немцу узлы, тягу и переправы. Там, внизу, остался с пустыми руками тот, кто его выслеживал, — ждал его на земле, терпеливо, а Воронина уносило по воздуху, через линию, в Москву. Сам того не зная, он уходил из-под занесённой руки.

* * *

Москва встретила его не парадом, а очередью в коридоре и запахом сургуча.

Их развели по баням и пересменкам, обмундирование отдали в прожарку, и сутки Воронин проспал как убитый на жёсткой койке в каком-то пересыльном закуте, а на вторые за ним пришли и повели — не к Судоплатову, как он ждал, а длинными гулкими коридорами с дорожками, прибитыми медными прутьями, на третий этаж, где у обитой дерматином двери уже стояли, переминаясь, человек шесть в новой, со склада, форме, и у двоих руки были на перевязи. Один, совсем молодой, всё одёргивал гимнастёрку и поправлял ремень, будто на смотру, и от этого делался ещё моложе.

Награждали скопом и скоро. Это стало ясно с порога: ни знамени, ни оркестра, ни речей на полчаса — рабочая комната, длинный стол под зелёным сукном, графин, на углу плоские коробочки, накрытые газетой, и за столом немолодой полковник с усталым серым лицом, при нём двое: один зачитывал, другой отмечал в списке. Не торжество — разнарядка наград, такая же будничная, как разнарядка валенок, одно дело из двадцати до вечера.

Зачитывали по бумаге, без выражения: за образцовое выполнение заданий командования в тылу противника, за проявленные при этом мужество и находчивость. И эти слова — про лёд под Жижалой, про Дёмина, которого он сам отрезал от берега гранатой, про Капустина с простреленным горлом, оставленного немцу, про снятых ножом часовых под Слободкой — весь этот тяжёлый, мокрый, ничем не отмывающийся декабрь уложили здесь в одну гладкую казённую строку, и от того он сделался лёгок, как пушинка. Бумага не лжёт, подумал он. Она просто не умеет весить. Что ни положи — лёд, кровь, чужой мах рукой через плечо, — перепишет одной строкой и не запомнит.

— Рябов, Сергей Иванович. Орден Красной Звезды.

Он шагнул, как все, к столу. Полковник встал — поднялся тяжело, опираясь костяшками о сукно, — взял с угла коробочку, и Воронин увидел его руки: пальцы старые, в трещинах, и один ноготь сорван и чёрен, как у человека, который не за столом эту войну провёл, а только присел к нему на час. Полковник не привинчивал сам — дал орден в руку, коробочкой, и пожал ладонь, коротко, сухо, и в усталых глазах не