сила обращается в стадо: по нерву, по узкому месту, где растянутая на отходе колонна сама подставляет шею тому, кто встал поперёк, а не гнался вдогон. А раз так, то и впредь он пойдёт на следующее узкое место, на следующий брод этого отступления.

Венцель повёл карандашом на запад, вдоль самой линии немецкого отхода, отыскивая эти узкие места уже не своими глазами, а глазами того, другого. Вот река и мост через неё, единственный на двадцать вёрст, по которому в откат неминуемо пойдёт вся моторная техника корпуса; вот лощина, стиснутая лесом и болотом в точности как под Барсуками; вот станционный узел, сквозь который тянут и связь, и эшелоны. Из трёх он, ставши на место Призрака, без колебания выбрал бы мост: мост в торопливом отступлении дороже всего и незаменим ничем, потеря его стоит корпусу суток и сотен единиц техники, брошенной на восточном берегу под самый удар наступающих. Он выбрал бы мост — и оттого знал, что тот выберет его тоже.

И, обведя мост карандашом, Венцель впервые за полгода охоты держал перед собою не тень, а место — твёрдую точку, к которой человек без лица и без имени придёт сам. Тёмный его дар: он умел на время сделаться другим, и вот, сделавшись Призраком, стоял с ним бок о бок над одною картой и водил пальцем по тем же занесённым снегом дорогам — с той лишь разницей, что тот, другой, не знал, что рядом с ним кто-то стоит.

Торжества он не ощутил. Призрак был умён, расчётлив и терпелив — и оттого предсказуем в главном: достоинства выдают человека вернее пороков. Этот придёт к мосту, потому что не прийти к мосту значило бы для него перестать быть собою.

Венцель отодвинул было карту и заметил за собою, что, покуда думал, опять выровнял на столе всё по линиям — чашку придвинул к краю, лампу к чашке, карандаш положил параллельно обрезу карты, — и руки проделали это сами, пока голова была занята мостом. Он остановил руку, не довёл движения до конца. Давний его знак: так снаружи, в выровненных по линейке предметах, проступало то, что внутри уже сдвинулось с места и потеряло покой.

А сдвинулось оттого, что поверх вычисленного и несомненного в нём стоял теперь не довод из книжки, а тот ровный голос над полыньёй, который принёс из клети обмороженный сапёр. Мост он вычислил штабистом, по холодному счёту, и в этом был уверен. Но того, кто таким голосом топит своих, одним счётом до конца не вычислишь, и эта недовычисленная часть, в одну тревожную черту, была как раз тем местом, об которое он однажды и споткнётся, если понадеется, будто знает противника насквозь.

Понадеяться так он себе не позволил. Вписал тёмную черту в расчёт отдельной строкой, как стрелок вписывает поправку на ветер, которого не видно глазом: цель та же, на том же месте, но ветер над нею есть, и в решительную минуту он снесёт пулю в сторону, если о нём забыть.

* * *

К утру снег перестал, и решение у Венцеля созрело, а созревшие решения он исполнял немедленно.

Он вызвал Дитриха — обер-лейтенант доехал с последним переездом, отощавший, с обмётанными морозом губами, но всё с той же избыточной чёткостью движений, в которой Венцель давно прочёл неуверенность и которую терпел за исполнительность.

— Садитесь. Пишите.

Он не стал писать рапорт наверх. Наверх он уже писал летом, и наверху это лежало. Сейчас бумага наверх была бы потерей дня, а день Венцель тратить не желал. Он распорядился тем, что было под рукой и в его власти, — а под рукой у него была абверкоманда, её агентура, её глаза в откатывающемся тылу.

— Первое. Всю наблюдательную сеть на участке — стянуть сюда. — Он обвёл карандашом тот тупой треугольник и трижды стукнул грифелем по мосту, по третьей его вершине. — Старост, лесников, наших осведомителей из местных — всех, кто есть, перенацелить на эти дороги и особо на переправу у этого моста. Меня интересует малая группа на лыжах. Пятеро, около того. Появление чужой лыжни, ночёвки, след, всякий слух о русских разведчиках в тылу. Любая мелочь — мне, немедленно, минуя обычный порядок.

— Слушаюсь.

— Второе. — Венцель помедлил, потому что второе было тоньше и нравилось ему больше. — Мост этот корпусу нужен для отхода. Корпус его и так усилит охраной — это естественно, это никого не насторожит. Но усилит не так, как охраняют. — Он постучал карандашом по мосту. — Сапёров на нём держать скрытно. Пулемёты — не на виду, не у въезда, а по флангам, в снегу, под тот лёд, по которому он подойдёт. Пусть мост выглядит так, как выглядит всякий слабо прикрытый мост в торопливом откате: лакомо, небрежно, спешно. Пусть выглядит как приглашение.

Дитрих оторвался от листа.

— Приманка, господин гауптман?

— Приглашение, — поправил Венцель негромко. — Приманка — для зверя. А там не зверь, там человек, который думает, как я. Зверя ловят на запах, этого — на расчёт. Он подойдёт к мосту, потому что мост — самый разумный ход, а я на его месте подошёл бы к мосту. Я приготовлю мост его разуму, а не его голоду. — Он склонился к лампе, и керосиновый свет лёг ему на лицо снизу, и лицо это, водянисто-спокойное, на миг сделалось внимательным, почти живым. — Мы не ставим капкан на дороге, Дитрих. Мы заранее приходим туда, куда он придёт, и ждём. Это не займёт недели. Может, не займёт и месяца. Но он придёт.

— А если не к мосту? Если он выберет другое?

— Тогда я ошибся в нём, — сказал Венцель просто. — И начну строить заново. Но я в нём не ошибся. — Он отвёл взгляд к окну, за которым светало над заметённым палисадником, над откатом, над всей этой замёрзшей, отдаваемой рубеж за рубежом страной, которую он не любил и знал лучше, чем она думала. — Полгода он был тенью. Теперь у него есть участок, есть почерк и есть нужда работать там, где я его жду. Тень обрела поле. С поля не уходят, не наследив.

Дитрих дописал, посыпал песком, поднял глаза.

— Третье, господин гауптман?

— Третьего нет. — Венцель встал, оправил китель, оглядел стол. Всё стояло по линиям. — Третье он напишет сам. Своей рукой, на этой переправе. И вот тогда я буду стоять достаточно