полынья и не уходящий под лёд танк, а тот короткий, последний мах рукой через плечо, дёминский, не то «уходи», не то «рви», которого было уже не разобрать.

На ровном месте, на укатанном волоке, нога вдруг сошла с лыжни — будто кто подсёк. Воронин качнулся, выправился, пошёл дальше. Дед глянул сбоку, ничего не сказал. Правая ладонь у него с реки так и не разжималась толком — пальцы свело на пустоте, на том, чего в них больше не было, и он то сжимал кулак, то отпускал, грея под мышкой, и кулак всё помнил, чего держать ему уже не надо.

Глава 9

«Венцель: Восток»

Гауптман Хорст Венцель переезжал на запад третий раз за двенадцать дней и складывал свой кабинет всякий раз сам, не доверяя вестовым.

Доверять было нельзя ничего. Под Москвой что-то лопнуло пятого декабря, в одну ночь, как лопается перетянутая струна, — и теперь весь центральный фронт пятился, отдавал рубеж за рубежом, и штабы откатывались вместе с войсками по дорогам, на которых мороз спаял брошенное в один сплошной железный хлам. Венцель ехал в крытом грузовике, поставив на колени ящик с входящими и исходящими, и сквозь щель в пологе видел этот хлам: вмёрзшие в наст повозки, павших лошадей, распухших и твёрдых, как мебель, перевёрнутый штабной автобус, у которого солдаты сдирали обшивку на топку. Он отмечал всё это хладнокровно и не позволял себе называть это разгромом. Разгром был словом для штатских и для радио. Он предпочитал слово «откат» — оно подразумевало движение возвратное, а не конченое.

Новый кабинет ему отвели в Юхнове, в уцелевшем крыле бывшего волостного правления: две комнаты, печь, окно в палисадник, заметённый по самые рамы. Венцель внёс ящик сам, отпустил солдат и принялся раскладывать.

Слева — входящие. Справа — исходящие. По центру — карта района под целлулоидом. Карандаш он положил параллельно нижнему обрезу карты и на миг задержал на нём пальцы, проверяя линию. Это была старая привычка, и он знал за собой её, и не считал слабостью: порядок на столе был последним рубежом, который не пятился. Всё прочее отдавали — версты, города, графики. Стол держал.

За окном валил снег, и в этом снегу, в десяти шагах, обмороженный ездовой бил палкой по колесу примёрзшей кухни, выколачивая лёд, и ругался долго, монотонно, без злобы — так ругаются от безнадёжности, а не от ярости. Венцель прислушался. Слов не разбирал, но интонацию занёс на слух, как заносил всё в этой стране, что стоило труда: вот как звучит русский, которому всё равно. Важная нота. Русского, которому стало всё равно, не возьмёшь уже ничем.

Он сел, придвинул лампу — электричества не было, горела керосиновая, — и раскрыл первую из трёх папок, которые вёз с собой через все три переезда, не выпуская из рук.

Эти три он держал отдельно от всего остального хлама войны.

И ещё по одной причине, о которой себе не лгал. Начальник абверкоманды, полковник Рейнеке, на последнем докладе в Вязьме выслушал его стоя, не приглашая сесть, и сказал в конце одно: Берлин не станет вечно платить рейхсмарками и людьми за тень, которую гауптман Венцель не умеет ни взять, ни назвать. Без злобы, по-служебному — и оттого вернее злобы. Венцель сосчитал в уме свой счёт за полугодие: четыре сорванных мероприятия летом, три зимою, ни одного взятого, ни одного убитого. Счёт был скверный. Боялся он не за шкуру — суше: что дело, которое он один на всём фронте сумел разглядеть, у него отнимут и отдадут СД, а там не ловят, там вешают и выдают повешенное за пойманное. Презрение его к этой повадке ничего не весило, пока он не предъявит результата раньше них.

* * *

Папок было три, и Венцель знал их уже наизусть, но раскладывал перед собой всякий раз заново, как раскладывают пасьянс, в котором ищут не удачу, а ошибку.

Первая. Узел связи под Слободкой, на юхновской дороге. В ночь перед пятым декабря — тихий заход, снятые часовой и дежурный, подорванный проводный куст. Аккуратно. Не партизанский налёт с пальбой и криком — хирургический рез по нерву. Узел молчал двое суток в тот самый час, когда восток заговорил пушками, и комендатура под Слободкой встретила контрнаступление слепой и глухой.

Вторая. Лесная дорога у Барсуков, шестого или седьмого. Ремонтно-эвакуационная колонна — тягачи, ремонтные летучки, всё, чем откатывающийся корпус снимает с дороги свою же подбитую технику. Сожжена в теснине между болотом и гривой. Подрыв головной машины, затор, расстрел в упор, уход. Тоже без лишнего. Венцель отметил в той папке одно: тот, кто ставил засаду, бил не по людям. Он бил по тяге. Он понимал, что в откате тяга дороже мяса, что без летучек корпус бросит на дорогах втрое больше, чем потеряет в самой колонне, — и выбрал колонну именно за это. Так не думает русский командир, привыкший считать успех числом убитых. Так думает штабист. Венцель знал, как думает штабист, потому что был им.

Третья. Жижала, у Гремячего. Пятнадцатого или около. И вот эта папка не давала ему спать.

Он подвинул её ближе к лампе.

По Жижале немецкая сторона готовила локальный контрудар во фланг наступающим — единственным разумным маршрутом, по сходящемуся просёлку, через единственную зимнюю переправу: накатанный лёд, жердевой настил под технику, неделя сапёрной работы. Всё висело на этой нитке, и нитку перехватили. Головной танк ушёл под лёд на середине настила — подорванный зарядом точно под брюхом, в одно касание. Переправа кончилась. Контрудар не состоялся.

Это было понятно. Это укладывалось в почерк: тот же холодный счёт местности и времени, та же экономия — один заряд, одно место, наверняка. Венцель прочёл бы это, как читал чужую подпись, и закрыл бы папку.

Но в папке было ещё одно, и это одно он перечитывал четвёртый день.

Часть немецкой пехоты успела перебежать лёд до подрыва — десятка полтора, отрезанные на чужом берегу. Они залегли и полезли на горловину, которую держала жидкая русская застава, и они почти продавили её, потому что держать было нечем. И тогда тот, на той стороне, доломал переправу второй раз — гранатой, у самого спуска, по льду, на котором стояли не только эти отрезанные немцы.

На нём стояли его собственные люди.

Венцель свёл это из двух источников. Из донесения уцелевших — те, кто откатился, видели, как полынья у спуска взяла разом и серых, и тех,