одним «максимом» в окопчике у самого спуска. Стрелковый. Регуляр. Их сюда выдвинули раньше, тем же приказом, что и группу, — заткнуть нитку с этой стороны.

Окликнули по уставу, из снега. Воронин назвался. Из окопчика поднялся командир заслона — молодой, не старше Лыкова на вид, в прожжённом у полы полушубке, с заиндевелой по краю ушанки бровью. Лейтенант. Дёмин, представился, скуповато, оглядывая прибывших и считая стволы — сразу, по-командирски, как считают не людей, а огонь.

— Сколько вас? — спросил он.

— Четверо. И я.

Дёмин не сказал ничего, но по лицу прошло. Он ждал больше. На него навесили держать переправу против того, что подходило, а пришло — пятеро да горстка его собственных, выбитых за неделю наступления до взвода неполного состава. Воронин это прочёл и не стал утешать. Утешать тут было нечем и незачем.

— Что у тебя? — спросил он вместо этого.

— Семнадцать активных. «Максим», к нему две с половиной ленты. Дегтярь, дисков пять. Гранат — россыпью, считаных. Бронебойного нет. — Дёмин говорил не жалуясь, просто давая командиру цифру, по которой тот будет решать. — Полковая батарея позади, верстах в трёх, по нам пристреляться не успела — снялась, перебрасывают. Своих ждём с утра. К утру обещали.

— А он не к утру придёт, — сказал Воронин.

Дёмин не ответил. Только повёл подбородком на тот берег, где за ельником стыла невидимая дорога, и сплюнул в снег — коротко, по-фронтовому, всё этим сказав: и что сам так думает, и что обещанное «к утру» он списал ещё вчера. Поняли друг друга в одну фразу да один плевок. Воронин пошёл смотреть переправу.

Жижала тут была неширока — саженей тридцать, не больше, — но взята с умом: лёд немец накатал свой, расчистил, поверх настелил жердевый накат, прихватив скобами, чтобы прошла гусеница. Свежая работа, недельной давности, под их же контрудар и положена. На том берегу просёлок выходил из ельника, заворачивал к спуску. На этом — поднимался к горловине, которую Дёмин и держал. Вся переправа простреливалась с горловины насквозь, и это было её слабое место для немца и сильное для них: кто вошёл на лёд, тот на ладони. Но ладонь была короткая — тридцать саженей пролетит и танк, и сани, минута дела.

Воронин лёг у спуска, рядом с дёминским «максимом», и стал слушать тот берег. Слушать пока было нечего — лес, снег, тихо. Но тишина эта была не пустая. Где-то за ельником, за изгибом просёлка, в этой тишине уже грелись моторы, и кто-то там, как и он тут, глядел на часы и ждал своего срока.

— Заминируешь? — Дёмин повёл глазами на настил. Не вопрос даже — догадка.

— Заминирую. Не сейчас. — Воронин прикинул. Тола у него после Барсуков почти не осталось — на один заряд, не на два. Класть надо было наверняка и в одно место. — Рвать буду по нужде. Пока держим — переправа цела, она нам самим под ноги, если что отходить. Рванём — отрежем оба берега. Это последнее.

Дёмин понял и это. Переправа была дверь, и дверь эту можно захлопнуть только раз и только наглухо — с той стороны останется, кто остался.

Воронин разложил дело под себя по-хозяйски, не торопясь, потому что торопиться сейчас — терять. Свой заряд он заложил сам, в середину настила, под самый накат, где жерди сходились на скобе, медленно, проверяя дважды каждый узел, — как делал теперь всё, без Гриди. Шнур отвёл к спуску, к себе под руку. Деда с трофейным пулемётом посадил выше горловины, на пригорок, откуда брался весь лёд продольно. Лыкова с рацией увёл в тыл, за бугор, в мёртвую зону — держать связь с наступающими, ловить, когда подойдут. Третьяка — на левый край, к болотине, стеречь, не полезет ли пеший немец берегом в обход, по кочкам. Дёминские держали горловину и спуск.

Распределилось всё просто, потому что дело было простое и страшное: их горстка против того, что войдёт из-за ельника. Не разбить контрудар — разбить контрудар было нечем. Их дело — заткнуть нитку. На час. На сколько выйдет. Большое решалось не здесь и не ими: где-то наши перебрасывали ту батарею, подтягивали по морозу стрелков, и от того, успеют ли они, зависело всё, а от Воронина — одно: продержать дверь закрытой до их прихода. Меру своих сил он знал трезво и тяготиться ею было некогда.

— Со светом начнётся, — сказал он Дёмину, ложась рядом. — Раньше не сунется. По темну технику на лёд не пустит — провалится, не видя.

— Со светом так со светом. — Дёмин подышал в окоченевшие пальцы, поглядел на свой жидкий заслон, рассыпанный по снегу. — Долго не продержим, старший лейтенант. Сам видишь.

— Знаю. И не надо долго. Надо — пока наши идут.

Светало медленно, нехотя, как всё в этих краях зимой. И в этом сером, прибывающем свете из-за ельника, с того берега, наконец дошёл звук — низкий, натужный, моторный. Сперва один. Потом, погодя, к нему прибавились другие, легче. Шли.

* * *

Из ельника выполз танк.

Серый. Заиндевелый по броне. Сполз с просёлка к спуску. Повёл стволом, ища горловину. За ним из деревьев — пехота. На санях, бегом по обочине. Серая на белом. Следом полугусеничный, с санями. Колонна выкатывалась на открытое и не таилась. Танк впереди. Какая тут тайность.

— Не бить, — выдохнул Воронин по цепи, тихо, одними губами, передать дальше. — Пусть войдёт. Пусть половина войдёт.

Танк ткнулся к настилу. Помедлил. Качнулся носом, пробуя лёд. Полез.

Гусеница лязгнула по накату. Жерди прогнулись. Скрипнули. Выдержали. Танк пошёл по переправе — медленно, тяжело. За ним на лёд хлынула пехота. Бегом. Пригнувшись. К своему берегу.

Воронин ждал. Дал танку дойти до середины, до своего заряда. Дал пехоте втянуться на лёд, чтоб накрыло разом.

— Бей!

Горловина ударила вся. «Максим» захлебнулся длинной, наотмашь, в самую гущу. Застучал дегтярь. Дед сверху резанул продольно — в спину передним. Серые на льду посыпались. Заметались. Деться некуда. С голого наста ни вправо, ни влево. Только вперёд под огонь или назад под огонь.

Танк встал. Не от заряда — шнур Воронин держал, не дёрнул. Встал сам, упёршись в стену огня. Повёл башней, ища пулемёт. Нашёл. Ударил.

Снаряд лопнул у окопчика «максима». Снег, мерзлота, чёрный куст разрыва. Пулемёт смолк.

— Дегтярь, по смотровым! — крикнул Воронин. — Ослепи