Воронин тронул пальцем шнур от заряда — на месте. Тронул затвор — на месте. Руки знали это и без него, а всё равно проверяли, как проверяют перед каждым делом, на той войне и на этой.

— Идут, — выдохнул он Капустину, одними губами. — Лежи. Жди меня.

* * *

Тягач вполз в теснину.

Воронин дёрнул шнур.

Грохнуло под гусеницей. Машину подбросило, развернуло поперёк. Встала. Дорога заткнулась.

— Бей!

Грива ударила разом. Дед резанул с хвоста. Колонну заперло.

Внизу лопнуло. Крик. Ржанье. Кони рвут постромки. Подводы налезают одна на другую. Серые сыплются в снег, кто за повозку, кто плашмя. Бьют наугад, вверх, в гриву. Не видят. Снизу не видят.

Воронин поймал в прорезь серую спину у опрокинутой подводы, повёл, выждал полшага — выжал. Приклад толкнул в плечо привычно, мёрзлый, твёрдый. Спина ткнулась в снег. Он уже искал следующего, переводил, не частя, как учил Капустина: один верный лучше десяти в небо. Затвор на морозе ходил туго, лязгал сухо, и каждый раз ладонь сама добивала его до конца. Капустин рядом — бил тоже. Ровно. Не частил. Слушался. Молодец.

Тягач горел. Кто-то выскочил из него, заметался. Срезали. Подводы стали свечой. Лошадь билась в оглоблях, страшно, с человечьим почти криком. Дед резал хвост скупо, экономно — пулемёт у него молчал и говорил, молчал и говорил. С болотного края бухал одиночными Третьяк — гасил тех, кто совался в ольшаник.

Немец опомнился быстрей, чем должен.

Воронин это засёк сразу, телом. Не паника, не бойня — серые перестали палить в небо и легли. Залегли грамотно, за подводы, за убитых коней, и стали бить прицельно, вверх, по вспышкам. Кто-то у них там командовал — коротко, по-немецки, без истерики. Так не отбивается тыловая колонна, застигнутая в спину. Так дерётся тот, кто учён засадам и знает, что делать.

Пуля цвиркнула у щеки. Воронин вжался. Дело шло дольше, чем надо. В засаде главное — не дать втянуть себя в бой; засада хороша короткая. Эта затягивалась.

— Сворачиваемся! — крикнул он по гриве. — Дед, дорогу!

И тут Капустина достало.

Парень привстал — на полколена, на миг, чтоб взять того, кто бил снизу прицельно. Один раз привстал. Воронин не успел рвануть его вниз. Ударило коротко. Капустин не вскрикнул. Сел. Потом завалился набок, в снег, и винтовка ушла из рук.

— Лежать! — Воронин уже тянул его к себе. — Куда полез!

Капустин не отвечал. Воронин перевернул его. В горло. Под кадык. Чёрное на снегу, толчками. Парень хватал воздух коротко, со свистом, и воздух уходил не туда, в дыру, с бульканьем, и он силился что-то сказать командиру и не мог — выходил один этот хрип. Воронин зажал рану ладонью — без толку, под ладонью толчками уходило тепло. Полминуты. Меньше. Капустин вцепился ему в рукав, держал крепко, как держатся, чтоб не утянуло, — и хватка эта вдруг ослабла сама, пальцы разжались, и парень осел, тяжелея на руке. Рука Воронина была по запястье в горячем.

Учить такому словами поздно. Только тело учит, своё, на своей шкуре. А Капустин не успел.

— Командир! — Дед уже бил, перекрывая отход. — Уходим!

Воронин сорвал с убитого документы, медальон. Тело тащить было нельзя — по снегу, под огнём, с уходящей группой не утащишь, добьют всех. И это было хуже всего. Оставлял своего немцу. Снова. Как Кречета когда-то — тело осталось у них. Только тогда командовал не он. Теперь — он.

— Прикрой! — крикнул он Деду. И — по гриве, всем: — Отход! По одному! К сбору!

* * *

Уходили лесом, врассыпную, как условились, стягиваясь к сбору за гривой.

Немец огрызался вслед — но не полез. Покидался ракетами, постегал лес очередями и осел к горящей колонне. Однако и тут вышло не по-тыловому. Тыловая охрана, отбившись, не гонится — она рада, что отстали. А эти выслали-таки за гривой пеший заслон, отрезать отход, — и Третьяк его учуял первым, увёл группу низом, болотом, в обход. Чисто ушли. Но Воронин эту мелочь поймал и отложил, рядом с той, слободской. Кто-то у немца под Барсуками не просто отбился — он попытался их догнать и взять с умом. Не отстать порадовался, а догнать.

На сборе пересчитались. Все, кроме Капустина.

Лыков встретил у выворотня, белый, с рацией на горбу. Глянул на руку командира, на чужую кровь до локтя, на пустое место в строю — и понял без слов. Снял очки. Стал протирать. Долго протирал, дольше нужного, щурясь в никуда. Этого пустого места хватало, чтоб не спрашивать.

— Где Капустин? — всё-таки спросил он, тихо.

— Там.

Лыков надел очки. Больше не спрашивал.

Отходили глубже в лес, на старую днёвку, отрываясь. Шли молча. Снег валил гуще, заметал за ними след, и это было кстати — заметало быстрее, чем шли. Воронин нёс в кармане медальон и документы — то, что осталось от парня, которого он же поставил на фланг и который привстал на секунду. Капустин. Имени отца не помнил — в медальоне прочтёт. Взял его осенью, обкатал в одном деле, во втором — потерял. Вся служба парня уложилась в две недели. Отпишет потом, как положено: пал в бою, выполняя задание. Матери — треугольник, в две строки. И не напишет, что недоучил, что не успел вбить в него ту секунду, в которую нельзя вставать, как ни вбивай словами, — а делом не успел, дела хватило на одно.

Об этом он сейчас не думал. Сейчас вёл группу, держал направление, слушал лес за спиной. Думать будет потом, не головой — рукой: рука помнила хватку, как пальцы держали за рукав и как разжались, и эту память не стереть ни о снег, ни о полу полушубка, она въелась под кожу, в самое запястье, и теперь жила там, своя, отдельная. На той войне таких отметин на нём накопилось — не сосчитать, по одной за каждого, кого не довёл. Капустин ложился последней.

На днёвке, когда залегли и выставили слухача, Воронин не лёг. Он достал из кармана трофейный медальон Капустина, повертел, не открывая, — и спохватился, что слушает уже не лес за спиной, а тот голос. Голос, что командовал под Барсуками из-за подвод, на счёт, без истерики. Слов Воронин разобрать не успел — далеко, в грохоте, — но повадку запомнил. Чья-то, отдельная, с почерком.

Под